Небольшая пластиковая шкатулка, размером с коробку конфет, была обклеена синей атласной тканью, на верхней крышке я нарисовала цветы и узоры акриловыми красками, обмотала торцы ручными кружевами и вышила их бисером. Смотрелось винтажно, по-детски и дешево, но я любила эту часть своей жизни. Скрытую от СМИ, богатых друзей семьи и даже близких родственников. Типа двоюродного братца Льва, который в восемнадцать понял, что он шикарный кобель и, раз уж судьба так распорядилась, решил в отместку испортить тысячи девушек. К двадцати пяти брат получил по почте фото более трех десятков новорожденных. Это безумно удивляло, особенно если считать, что все полученные конверты Лев выбрасывал в мусорку по понятной причине, не читая, и вычеркивал всех, кто смел заикнуться о беременности от него. Но я не считала его плохим, скорее, разбитым и обозленным, после Алёнки он так и не оправился. Я не хотела его ранить, поэтому и не делилась с ним своими романтическими интересами, хотя в детстве, когда брату было пятнадцать, а мне десять, мы с ним были довольно близки и дружны. Но сейчас, прагматичный, прямой и жесткий в выражениях, он не понял бы меня. Лёва и так удивился, что я невинность храню. И зло ржал, когда я заикнулась, что для любимого. Как оказалось, зря…

Я тряхнула головой, отгоняя мысли.

В шкатулке должны быть ножнички. Приоткрыла ее, но локоть неожиданно обожгло крепким прикосновением. Я дернулась, и содержимое, монетки, открытки и разная мелочь, посыпались на пол. Сверкающим разноцветьем расползлись по черному ковру.

Я не слышала, когжа муж вернулся, из-за этого жутко испугалась и попыталась встать.

Ренат так странно покосился на безделушки, так сильно сжал мою руку, что я невольно ойкнула.

– Сиди смирно. – Он надавил мне на плечи и заставил опуститься на кровать.

Присел рядом и взял из моих рук пустую шкатулку, отложил ее назад, надолго задержавшись взглядом на рисунке на крышке, провел кончиком большого пальца по ручному кружеву, поднял на меня взгляд.

– Красиво. Бабушка делала?

Он взял мою руку и, повернувшись к столику, двумя пальцами подцепил тампон, окунул его в вазочку с мутной жидкостью и коснулся полосы ожога. Защипало. Я процедила сквозь зубы воздух, вжала голову в плечи.

– Ты не ответила, – смачивая раны, подтолкнул он. Поворачивал мои ладони, обжигая теплом своих рук и тут же охлаждая влажным тампоном.

– Да, бабушка, – решила соврать, а то подумает, что я какая-то дикарка, а не дочь крупного бизнесмена. – В память от нее осталась.

– Мне нравятся такие… – Ренат взглянул на меня из-под густых бровей, помолчал, по-мальчишески заулыбался, – винтажные вещи. Они родные и теплые.

Я осторожно кивнула. Проследила, как муж выжал ватку и, подсев немного ближе, взял мою вторую руку, приложил тампон к ожогу – левая рука пострадала сильнее, на ладони горели три полосы, сплетенные в одну, и малейшее движение вызывало жуткую боль.

– Это сода. Она поможет снять острый ожог, завтра станет легче. Нужно было сразу обработать. – Ренат сокрушенно покачал головой, отбросил ватку и пшикнул себе на ладони пены от ожогов, растер ее. – Давай, – показал жестом, чтобы я развернула ладони вверх. – Немного попечет, – опустил руки с лекарством и слегка коснулся моей кожи, прижал плотнее, вызывая огненные волны между нашими ладонями.

Это было необъяснимо интимно, хотя жжение и боль выбивали из меня все мысли и ощущения. Я тихо застонала и на миг прикрыла глаза. Муж отцепил руки и, наклонившись, подул на мои ладони.

– Еще немного. Потерпи, – и снова подул. Прохладный воздух щекотал, разнося колючки по всему телу.

Я с трудом могла понять, где тот Ренат – страшный медведь, о котором говорила мама, а где внимательный мужчина, который, между прочим, сказал, что любить меня не собирается. Так что, все, что происходит сейчас – просто бережливое отношение к купленной дорогой вещи.

Ухаживания Рената не отталкивали, напротив, показывали его с хорошей стороны. Хотя я все равно ждала подвох, ждала, что начнет лезть, раздевать… и это пугало.

Глава 10

Есения

– Есть хочешь? – спросил Ренат, когда пена на ладонях растаяла, жжение слегка успокоилось, а молчание до жути затянулось. Казалось, что тишину в комнате залили эпоксидной смолой, и мы оба увязли в ней по горло.

Наши взгляды закипали, скрестившись, хотелось отвернуться, но я была словно приклеена. По телу скакал настоящий табун озноба, и я себя сдерживала, как могла. Только зубы цокали друг о дружку.

Мотнув головой, я забрала руки и сложила их на коленях ладонями вверх, чтобы не тревожить царапины.

Ренат молча поднялся, я заметила, как сомкнул губы недовольно и отвернулся с бесстрастным выражением на лице. Кровать слегка качнулась, выдавая мягкость матраса, и мне снова захотелось облегченно выдохнуть. Когда Волгин слишком близко, я будто задыхалась, тонула и захлебывалась странными эмоциями, смешанными со страхом, предвкушением и надеждой.

Надежды было, вопреки всему, больше. Хотелось увидеть в муже нормального человека, которого я буду в силах полюбить. Или хотя бы смогу привыкнуть и не дергаться.

Я очень не хочу притворяться. Актриса из меня никакая, даже в колледже никогда не участвовала в сценках, потому что недостоверно играла. Надо мной только смеялись.

Тишина разорвалась мощным щелчком, окна подсветились молнией, я зябко поежилась и чуть не обняла себя руками, в последний момент опустила ладони снова на колени. Не хватает снова дернуть царапины, мне только легче стало.

Я вспомнила, как бегала по саду в новом голубом платье, которое сшила бабушка Есения, тогда еще живая – моя любимая нянечка, и неуклюже перецепилась через хмель. Лоза так сильно дернула нежную кожу, обвив лодыжку, что до сих пор остался витиеватый шрам.

Но больше всего я тогда плакала из-за испорченного платья. Все, что дарила мне бабушка, было каким-то волшебным и теплым. Наверное, придумывать открытки, лепить сувениры, вышивать шкатулки и кошельки, клеить камушки и бусинки на панно и картины – мне от нее передалось. Не благородное дело – говорила мама. Слишком пустое и дешевое – подтверждал отец, но все-таки поддерживал и даже привозил из поездок наборы бисера и лент.

После десяти лет я перестала хвастаться и творила тайком, а поделки, когда накопились, продавала за копейки через интернет.

Некоторые творения, игрушки и детские развивающие мягкие книжки, я относила в приюты. Оставляла в окошке и уходила. Для меня это была настоящая отдушина. Да и отец безмолвно, но все же поддерживал. Однажды даже подвез меня к детскому дому, улыбнулся мягко, когда я вернулась в машину, а потом снова умчал на работу, оставив меня на крыльце универа.

Из-за свадьбы и неопределенности пришлось на этот год взять академ. Но, если честно, мне претило там учиться, не менеджер я, ну никак. Поступила туда, только потому что папа настоял.

Снова грохнуло. Самолет летел ровно, но все равно стало страшно. Затрещало, защелкало, и, показалось, что гроза намного ближе, чем раньше.

Я оцепенела, и мысли разлетелись, как ворох мошкары. Детство, папа, бабушка – все отступило в темень.

Не шевелясь и замерев, как моль, которую чудом не поймали и не раздавили между пальцами, я осторожно посмотрела в другую сторону комнаты, куда ушел муж.

Почему я чувствую дребезжащую под ребрами надежду, что смогу быть счастливой? Надежду вопреки.

Ренат стоял ко мне спиной. Широкий, крепкий и сильный, как викинг. Увидев такого крупного человека где-то на улице, я бы бежала сломя голову, чтобы спрятаться за ближайшим углом, а сейчас бежать некуда. Мы в самолете. Вокруг только ночное небо в кучевых облаках. И надвигающаяся гроза.

Ренат, будто почувствовал, что я наблюдаю. Натянулся и опустил голову, отчего мышцы на спине налились буграми, руки согнулись в локтях.

Через долгие восемь секунд, я невольно посчитала, муж выпрямил некоторую сутулость, а потом как-то слишком нервно приспустил рубашку с плеч. Словно позволяя его рассмотреть.

Я чуть не охнула. Под ребрами с правой стороны, под крупными лопатками, у Рената было несколько рваных шрамов длиной в локоть, не меньше. Будто дикая лоза вьющейся розы заползла ему под кожу, ткнулась в клеть груди и, распоров мягкие ткани, выбилась около поясницы кривым и уродливым соцветием. Грубые длинные узлы старых ран горели синевато-бурым, набухали от напряжения мышц.

Никто бы не выжил после такого – мелькнуло в голове.

Никто бы не встал.

Но Ренат живой и невредимый. Дышит, говорит и нагоняет на меня ужас своей загадочностью и мрачностью. Он даже стоял так, что я тряслась и боялась неизвестно чего.

А как он смотрел украдкой через плечо… Сердце замирало от его холодного и пронзительного взгляда. Никогда не встречала таких. Да что там – я вообще подобных не встречала, а опасных с виду мужчин всегда сторонилась. Это было неосознанно, и казалось правильным, а сейчас, сидя в одной комнате с нагоняющим на меня ужас человеком, в объятиях непогоды, в кольчуге железной машины с крыльями, я чувствовала себя в ловушке.

Чтобы не выдать нелепые переживания, которые уже не имели смысла, прикрыла сжатым кулаком рот. Ладони защипало с новой силой, и я не сдержала стон.

Муж вдруг повернулся, а я от испуга отклонилась на кровать. Хотелось забиться поближе к подголовнику и спрятаться под одеяло.

– Я дам тебе немного времени ко мне привыкнуть, – заговорил Волгин с ноткой холодности. Сбросив рубашку с рук, швырнул ее, будто тряпку, в стену. – Но близость между нами случится. Ты понимаешь это, Есения?

Я еще немного отползла, забралась с ногами на спасительный плот в виде кровати, все-таки уткнулась затылком в подголовник. Самолет немного тряхнуло, и между нами с мужем внезапно словно пролетели невидимые кинжалы. Напряжение и накал разбился, осколки полетели в мою сторону, разрезая мышцы и проникая в грудь.

– Сколько времени? – сипло выдохнула я, сжавшись от неприятного холода, что заполз под одежду.

Я мечтала бы оттянуть этот момент максимально далеко и надолго, но вслух побоялась сказать.

– Что? – Ренат ступил ближе, согнулся, как кот, который собирается прыгнуть на мышь. Самолет сильно тряхнуло, отчего муж обеспокоенно обернулся на дверь и перевел взгляд на мигающий сигнал пристегнуть ремни.

В динамике что-то говорил командир воздушного корабля, но я, из-за стучащего в ушах пульса, ничего не разобрала.

Кто-то настойчиво постучал.

– Да! – тут же отреагировал Ренат, зло зыркнув на меня.

В проеме распахнувшейся двери появился молодой стюард. Весь с иголочки, в белоснежной рубашке, что сверкала выглаженным воротником, и черных узких брюках. Парень был идеально ровно подстрижен, с золотой серьгой-гвоздиком в ухе. Он учтиво кивнул Волгину, показал на два кожаных кресла, что приютились в другой стороне нашей огромной комнаты, и спокойно попросил:

– Господин Волгин, – перевел на меня светлый взгляд. – Госпожа, – кивнул и мне, приложив ладонь к груди, – пожалуйста, пристегните ремни. Пролетаем край грозового фронта. Немного потрясет.

Ренат с видом сонного кота отступил к вешалке с одеждой, слишком спокойно набросил на обнаженные плечи новую темную рубашку и, оставив ее не застегнутой, подошел ко мне. За окном, кажется, наступил конец света, пугающий меня не меньше, чем близость с мужем, а ему словно все равно. Он даже не моргнул, когда небо снова разрезало молнией.

– Выпьешь вина для храбрости? – протянув мне ладонь, Ренат пригласил пройти к креслу.

Я мотнула головой. Боюсь, что сейчас любая жидкость пойдет из меня назад.

– Ничего не хочу, – ответила, осторожно подавшись вперед и спустив ноги на пол.

Если бы не непогода, вряд ли бы осмелилась на такие прикосновения, но я с детства до паники боюсь грозу, поэтому готова броситься в объятия даже монстру. Он все равно покажется добрее, чем разрывающееся ядовитым светом пузо черного неба, запускающее холодные стрелы дождя в землю.

Муж хотел взять меня за ладонь, но вдруг переместил руку выше и поддержал за локоть, пока я вставала. Довел до кресла, пристегнул, обжигая щеку теплым дыханием, непроизвольно касаясь губами волос, а потом вернулся к кровати, чтобы взять плед, и только тогда обратился к стюарду, что все еще мялся у выхода: