Я сделаю так, что ты, Ренат Волгин, с ума от меня будешь сходить. Забудешь о той, кто ждет тебя на небесах. Забудешь, что обещал себе никогда не любить! И когда ты дышать без меня не сможешь, я разотру тебя в порошок.

В пыль.

В прах.

Между пальцами. Жестоко и беспощадно.

Этому меня научила моя бессовестная мама. Никого не щадить, когда речь идет о твоей жизни и касается принципов. И здесь я с ней соглашусь, значит, растекаться лужицей перед богачом не буду. В конце концов, теперь имею право диктовать свои условия, вертеть мужем, как настоящая гидра, и жить так, как Я ХОЧУ.

У меня есть сила воли противостоять, а еще красивое тело, которое я умело использую для краха врага. Шантажировать меня жизнью и комфортном родителей никто не посмеет. Клянусь, Волгин, ты все до копейки отдашь ради моей взаимности, богатенький ублюдок.

Хотел птицу в клетке получить, но купил молодую и расчетливую стерву…

Ерунда, конечно, какая из меня стерва, но можно хоть немного себя пообманывать?

Ренат молча разглядывал меня, скользил блестящим взглядом по разгоряченным щекам, замер на губах. Я нарочно приоткрыла их и выдохнула в его лицо легкий стон, словно его близость меня волнует. Не отстранилась, напротив, придвинулась, чтобы он вкусил сполна моих женских чар.

Ренат порывисто отклонился, приподнял бровь, недоверчиво сощурился.

Не по вкусу перемены?

– Ладони сильно горят, – я опустила взгляд, закусила губу, ойкнула, попала зубами прямо в ранку, и посмотрела на мужа сквозь ресницы.

Улыбка коснулась уголка его крупных губ и тут же погасла.

– Поможешь с этим? Муж? – протянув руки, я шевельнула опухшими пальцами и поморщилась от неприятной жгучей боли.

Волгин дрогнул, поднялся и взял из сумки бинты. Сжал их в руке, будто пытаясь выдавить воду.

Если я ему так противна, зачем требовать секс со мной? Настаивать на поцелуях? Странный тип. Неужели Волгин мечтает о первенце? Купил меня для продолжения рода? Наверное, и медицинскую карту поэтому проверил, чтобы была здоровая и детородная. Будто я ему скотина…

Не получит мерзавец этого. Или он думает, что я ему детей доверю?

Глянула на свои руки и захотелось плакать. Царапины от хмеля вспучились, покраснели, растрескались. Не скоро смогу вышивать и рукодельничать.

Я успела во время грозы сильно разодрать ожоги, и не обманула мужа, когда пожаловалась о жжении, но никогда бы не попросила помощи у такого, как он.

Только теперь у меня появилась цель, и я своего добьюсь. Такой неотесанный мужлан не будет терпеть непослушание, прогонит быстро, если пойдет не по его задумке, что мне очень выгодно.

Чего ты еще не любишь, Ренат, признавайся?

Он сел в кресло и повернул меня к себе. Молча обработал раны пеной от ожогов. Растер немного, едва прикасаясь, а потом осторожно приложил бинт. Он обматывал ладони и нет-нет смотрел перед собой, лавируя между моими ключицами, спускаясь к груди и возвращаясь на шею. Жаль я не надела халат, чтобы в нужный момент горловина приоткрылась, искушая голодного мужчину.

А что он голоден, я поняла по беглому взгляду вниз – к моему животу, а потом капитуляцию вверх, к тугим напряженным от прохлады соскам, что четко просматривались сквозь тонкую вязку пуловера.

Муж нахмурился и, завязав покрепче бинт, вернул мое кресло в прежнее положение.

Он странно молчал, а у меня было время подумать и рассмотреть его точеный профиль с тяжелым подбородком.

Я должна изучить его бывшую. Это была жена, скорее всего, потому что на пальце левой руки у мужчины был отчетливый след загара от кольца, которое он носил в знак памяти. Вряд ли развод. Обычно после развода кольца не сохраняют, а выбрасывают. Или продают. Но точно не носят.

Теперь другое кольцо появилось на правой руке, как знак нашей с ним связи, а прежнее он гарантированно спрятал, чтобы избежать лишних вопросов.

Чем она его так задела, что он дал себе слово не увлекаться никем больше? Что она в нем сломала, что такой видный мужчина решил, что имеет право разрушать чужую судьбу, покупать себе жену для утех и говорить гадости тому, кого совсем не знает?

Глава 13

Ренат

После грозы Есения все время молчала и отворачивалась, а перед посадкой задремала. Сиплое и мерное дыхание жены странно-непривычно меня волновало, щекотало под ложечкой, заставляло откидываться затылком на спинку и сжимать кулаки.

Она так смотрела, когда я перематывал ей руки. Будто насквозь. Как стрела, что вошла в грудную клетку. Навылет.

Что-то поменялось во время нашего падения, неуловимо, но поменялось. Девушка смотрела на меня иначе. Не загнано, как пару часов назад у алтаря и в машине по пути в аэропорт, а загадочно и коварно, будто что-то задумала. Сбежать? А смысл? Не подставит она отца, не так воспитана, да и Брагин говорил, что его дочь очень ответственная и понимает, что ее ждет.

Смирилась? Непохоже. Такие, как ивовая лоза, гибкие, крепкие, несломленные и никогда не станут другими. Нельзя за день вербу сделать шиповником. И наоборот.

Я больше не пытался заговорить с ней, мне было тошно. Хотелось все отменить, отказаться от штампа в паспорте и мерзкого плана, но мысль о том, что все потеряю, мучила до озноба. Я должен идти до конца. Или хотя бы попытаться.

Понимаю, что колкие фразы на счет постели и нашего замужества адресовал не ей, а себе. Ведь и мне придется со всем этим мириться. Но наверное хотелось убедиться, что Есения – хорошая и сильная, что сможет потащить ношу, которую я на нее внезапно свалил.

Когда мы приземлились, небо над Парижем нахохлилось, потемнело еще гуще, угрожая разродиться здесь и сейчас массивным ливнем. Мы убежали от грозы, но она нас догнала. Словно судьба, от которой я пытаюсь отмахнуться, а она все равно настигает.

Я ждал жену внизу, у трапа. Она попросила пять минут, чтобы переодеться. Я спокойно вышел, лишь оглянулся на пороге, заметив, как Есения втянула шею и согнула спину. Держалась ровно, когда я был рядом, притворялась сильной, а стоило отвернуться – увяла, как цветок без воды. Стала собой?

Не делаю ли я хуже, пытаясь продавить ее волю? Пусть бы сама выбирала, как ей быть дальше, как себя вести со мной и что ждать от брака. Но время играет против меня, придется поднажать, даже если я не особо хочу.

Достав из кармана мобильный, я набрал ближайший в списке номер.

– Привет.

– Все в порядке, Ренат? – голос деда скрипел сильнее, чем пару часов назад, в машине, будто мой старичок уже отдыхал. Он слишком тревожился последние дни, а в его возрасте это не только чревато, но и опасно.

– Все отлично. Ты уже спал?

– Еще чего. Я в такую рань не ложусь, мне вредно.

Я заулыбался. Хорохорится, хотя врачи строго сказали ему соблюдать режим, ведь сердце шалит.

– Как полет прошел? Сейчас по всей Европе грозы и ливни, вас не задело?

– Поболтало немного, но терпимо, – соврал я.

– Ты никогда не умел брехать, Рен, – фыркнул дед, после чего добавил жестче: – Люди на грани смерти обычно ведут себя несколько… бодрее, что ли. Адреналин и все такое, а тебе хоть бы хны. Ты меня пугаешь.

– Не сильнее, чем я сам себя, поверь. Жив, и прекрасно, – я сменил холодный тон на более теплый: – Ты сам как?

– Валяюсь, катаюсь, читаю всякую ерунду и раздаю нелепые указания моим мучителям. А что старому бездельнику еще делать? Лучше расскажи, как свадьба прошла? – старик с напряжением усмехнулся. Помолчал, ожидая моей реакции, а у меня не было желания отвечать. Я устал от переживаний, и упоминание свадьбы разворошило осиное гнездо в груди – стало жарко и неприятно от мысли, во что ввязался.

Я все еще считаю, что эта затея с женитьбой – голый номер, ничего не получится, но процесс запустился. Не отказываться же от призрачного шанса все сохранить?

– Внук, ты тут? – дед хрустяще откашлялся.

– Да. Куда я денусь?

– Сбежишь. Мне ли тебя не знать.

– Интересная мысль. – Я посмотрел на вычурное сверкающее новизной кольцо на пальце – сжал руку в кулак. – Да только от себя не сбежать. – Я засунул руку в карман, вытащил ее и раскрыл ладонь. Тонкое золотое колечко, исцарапанное и в одном месте примятое, мягко блеснуло в темноте. – Так ведь?

Чтобы не взвыть от боли, поспешно спрятал кольцо обратно.

Оглянулся на самолет – Есении все не было.

Охранник топтался наверху ступенек и показал мне, что все в порядке.

Ладно, пусть жена прихорашивается, сколько пожелает. Сегодня я позволю ей больше, чем она заслуживает.

– Чувствуешь себя, как? – зашелестело в трубке.

– Бодро, хотя… – я отмахнулся и, отвернувшись от самолета, запрокинул голову, чтобы позволить ночному небу Франции пролить на себя мрак. – Не важно, переживу.

– Как она тебе? Есения. Красивая, правда?

– Дед… перестань, это ведь не имеет значения.

– Еще как имеет. И я не просто так тебе предложил именно эту семью. Есения тебя покорит, уверен. Только выключи хоть на время своего внутреннего дровосека, Рен. И прошлое придется оставить прошлому.

– Прекрати. Ты ведь знаешь, что я… – налетевший ветер ударил в грудь, распахнул полы черного пальто и пустил по телу колючий холод.

– Валери… опять она, да? – разочарованно выдохнул дед. – Никак не даст покоя. Сколько можно, Рен? Ее ведь не вернешь, а тебе нужно жить дальше. Придется.

Деду Валери никогда не нравилась, но он мирился.

– Не придется, – буркнул я.

– Ренат, что ты мелешь? У тебя новая жена, новая жизнь. Очнись, наконец, хватит терзаться. Мы для чего все затеяли, чтобы ты сейчас на попятную? А дальше, что? Все похеришь?

– Дед, я позвонил тебе не для того, чтобы выслушивать нотации. Да и никто не собирается бросать начатое, просто я еще не осознал, что все уже случилось, и не отступить назад. Мне нужно пару дней привыкнуть.

Дедушка вдруг закашлялся, гортанно, страшно. Я выждал время, пока он снова сможет меня слушать, только потом продолжил:

– Напомни, пожалуйста, Славке, чтобы собрал документы к нашему возвращению. Я уже не буду ему звонить сегодня, а завтра он будет занят. И проследи, чтобы конюшни подготовили к зимовке. Там много работы.

– Да Слава твой и сам ничего не забудет, меня хоть в это не впутывай. Своих забот хватает. Вот приедешь и сам все сделаешь, вместе с Есенией. Никуда твои кони и поля не разбегутся. Ты просил жену тебе выбрать – я сделал это, теперь бери и наслаждайся. Отдыхай, попробуй жить заново. Рен, влюбись, в конце концов! Один раз живем на белом свете.

– Ты всегда говорил, что любить по-настоящему можно лишь раз в жизни. Не думаю, что я далеко от этой мысли укатился.

– Не путай, – дед засмеялся. – Мы с бабулей пятьдесят лет вместе душа в душу, а вы с Валери сколько лет прожили? Парочку? Пф… ерунда! Пройдет, другое чувство выместит.

– Я уже это слышал: любовь крепнет с годами, за пару лет можно разве что привыкнуть друг к другу…

– Так и есть. Ты привык к мысли, что она всегда будет рядом, но жизнь быстротечна, переменчива, у нее на каждого свои планы. И мы не представляем, что шаг сегодня – обязательно влияет на нашу жизнь в будущем. Сейчас я вижу, что ты заживо себя закапываешь, вместо того, чтобы жить одним днем. Борешься за то, что не имеет значения, но бросаешь на самотек самое важное.

Я горько рассмеялся, сдавив пальцами переносицу. В голове гудело, справа пульсировал болезненный ток, захотелось присесть и отдышаться, но я взял себя в руки и, выпрямившись, сказал деду:

– Я и так живу одним днем. И ради будущего, – хотел добавить «только не моего», но промолчал.

– Вот и славно, – отозвался дед с благодушием. – Знаю, что сложно, но ты справишься. Я после смерти бабули тоже думал, что никогда не посмотрю на другую, но все раны заживают, даже самые глубокие. Если они, конечно, не приводят к смерти.

– Тебе не хотелось тогда… – я запнулся, а дед все понял.