Этот человек пугал меня даже больше своего отца. Он был неказист, некрасив, угрюм и даже когда смеялся, один угол рта растягивался, а второй оставался недвижимым. «Родовая травма», – так пояснил отец, и большего мне не сказали, но догадаться было нетрудно: кто будет в восторге от молодой мачехи, призванной на ложе отца с целью рождения наследников, с которыми потом придётся делить поместья и золото?

Я едва притронулась к рагу – основному блюду пира, потом попробовала кусок яблочного пирога, а личный виночерпий графа всё подливал в бокал вина. Мой супруг почти не пил, но заставлял меня делать хотя бы глоток после каждого нового блюда, выносимого в зал.

В итоге к концу вечера в голове моей шумело изрядно, и я мечтала только о том, чтобы лечь спать. Супружеские обязанности, о которых говорила мама накануне моей свадьбы, больше не вызывали ужаса, я просто смирилась, что мне станет больно, но это не продлится долго.

Настал момент, когда граф встал, давая понять, что пора проводить новобрачных в опочивальню. Музыка стихла, менестрели прекратили тянуть во всю глотку потешные песенки, а гости перестали им подпевать, сопровождая всё это сальными шуточками насчёт «невинность можно потерять лишь раз».

Какие бы они ни были знатные, а вели себя едва ли лучше купцов!

Но вот всё стихло, и вперёд выступил священник с кадилом. Зал наполнили другие песнопения, тягучие, заставляющие поднимать глаза наверх и шептать молитвы, призванные очистить душу. Я не очень любила бывать в церквях, мне всегда казались скучными эти бесконечные псалмы, но сейчас хотелось, чтобы они не закончились.

Омовения рук завершились, мы с супругом были готовы последовать за священником, желающим освятить ложе. Супруг сдавил мою руку дважды и потянул вслед за собой, сделав знак гостям продолжать пир и не мешать.

Я восприняла это как добрый знак. Слышала, что некоторые исполняют супружеский долг при свидетелях, чтобы подтвердить невинность невесты, и сама мысль о таком вызывала тошноту и состояние, близкое к обмороку, даже несмотря на выпитое вино.

И теперь я буду избавлена от позора. Чужие жадные глаза не будут видеть моёго полуобнажённого тела, желая дотронуться до ниспадающей на грудь тонкой рубашки, а чужие руки не станут жаждать прикоснуться к белой коже. Я знала, что красива и возбуждаю мужские желания, и боялась этого.

Вот даже сейчас, когда меня за руку в опочивальню вёл чужой по сути, но господин по закону, человек, я будто смотрела на себя со стороны. Как мы поладим? Смогу ли я почувствовать что-либо, кроме страха и отвращения перед неизбежным? Была бы моя воля – убежала бы назад к родителям и попросила увезти в монастырь, чтобы больше никто не смотрел на меня, как на кусок свежего и аппетитного мяса.

«Впрочем, – успокаивала я себя, – всё это страхи. Пройдёт, мама обещала, что пройдёт».

Священник остановился возле широкой запертой двери, помахал кадилом, пробормотал заклинание и благословил нас обоих. И удалился.

– Ты ведь не против, дорогая, чтобы в нашей спальне не было посторонних? – ласково спросил граф, и я впервые за вечер посмотрела на него не таясь.

Горячая волна благодарности поднялась к горлу, не давая произнести ни слова.

– Спасибо, – выдавила я, наконец, и граф уже распахнул дверь, входя первым и ведя меня за руку.

Спальня, большая и просторная, холодная, с её узкими окнами, в проём которых едва ли можно было высунуться, она была освещена свечами по углам и теми, что стояли на большом круглом столе. Кровать под пышным тяжёлым балдахином находилась на некоем возвышении.

Граф выпустил мою руку и прошёл к столу, чтобы налить себе ещё вина. Я не противилась, стояла, обняв себя от холода руками. Страх спрятал когти и теперь казался не больше котёнка.

– Ты будешь пить? – спросил супруг, и вразрез его словам со стороны кровати раздался мелодичный женский смех.

Граф в два прыжка оказался рядом с его источником и отдёрнул балдахин.

На белоснежных, девственно-чистых простынях, привстав на локтях, лежала молодая и тоненькая светловолосая дева.

Она была самим совершенством. И она была совершенно обнажена.

4

– Убирайся прочь! Сегодня не до тебя! – прикрикнул граф раньше, чем я успела проронить хоть слово.

– Как пожелаете, ваша светлость, – лукаво улыбнулась незнакомка и грациозно соскользнула на пол, одарив меня насмешливым взглядом и совершенно не стесняясь своей наготы. Так как если бы в этом доме она привыкла ходить исключительно в костюме Евы.

Она была моей ровесницей или младше, на полголовы ниже и походила на кошечку. Наклонилась, оглядываясь через плечо, и подобрала лежащий на кресле халат, чтобы в следующую минуту, накинув его, тряхнуть волосами, словно хвасталась, и выскользнуть в дверь.

– Софи, что ты стала, как вкопанная! Иди сюда!

– Кто это?

– Не твоё дело, иди сюда!

Я даже не сразу поняла, что теперь супруг обращается ко мне. Но подчинилась без лишних слов, может, потому, что меня так учили, или потому, что онемела. Скорее второе, ведь когда супруг приказал раздеться и побыстрее, я принялась расстёгивать крючки и застёжки, даже не понимая, что делаю.

Пальцы не слушались, а он стоял за моей спиной и терпеливо ждал. И минуты тянулись, прилипая друг к другу, как песчинки, падающие в огромных песочных часах церкви Троединства.

– Что там возишься? – наконец, супруг потерял терпение и дёрнул платье на спине с такой силой, что мелкие жемчужины, украшавшие лиф, хрустнули и рассыпались по полу, затрещала тонкая кружевная ткань выреза, защищавшая от нескромных взглядов. То же самое ждало и нижнюю белоснежную рубашку из тонкого батиста, полы которой я вышивала собственноручно, возлагая надежды, что супруг отметит мою старательность и трудолюбие.

Всё это оказалось излишним, имело значение только новизна моего тела. Но это я поняла немного позже, а тогда ни о чём не размышляла, дрожала как от холода, и про себя шептала молитву святой Норе. Это мой долг, а мужчины часто бывают нетерпеливы.

Я старалась не думать о том, что представляла себе нечто иное. И о платье, валявшемся у ног как более ненужная тряпка, тоже. И даже о сопернице, лежавшей на смятых простынях. Я не могла уйти, иначе, матушка предупредила: будет ещё хуже.

И у мужчин всегда есть любовницы – девки из низших сословий, они сами прыгают в постель к чужим мужьям, в надежде на дары и приданное. Или на бастарда, которому достанется если не наследство, тут законы суровы, то благодетель, устраивающий судьбу незаконного ребенка.

Муж тем временем муж повернул меня к себе лицом, схватил за подбородок и заставил посмотреть себе в глаза:

– Я хочу, чтобы ты кричала. И чтобы я поверил тебе.

Последняя рубашка пала жертвой его нетерпения, я попыталась стыдливо закрыть руками наготу, это было не по правилам, церковь не приветствует соитие мужа и жены в первозданном виде, но муж толкнул меня, легонько, почти ласково, и я опустилась на влажные от чужого пота простыни.

Муж избавился от половины вещей ещё до того, как я смогла справиться с крючками на лифе, ныне же он оставался в кальсонах, и я боялась смотреть туда, где должно было быть его достоинство. Несмотря на вольное воспитание и романы, я знала не всё, потому что невинной знать о мужчинах слишком многого не дозволено.

Супруг навалился на меня, заставив развести ноги, перехватил запястья, не забыв заглянуть в глаза, а я успела только подумать, что его лицо сейчас напоминает морду хищника, расправляющегося с добычей, и началось.

Какое-то время я не пускала его в себя, но вот муж слегка отстранился, плюнул себе на руки и увлажнил меня рукой.

– Сейчас я тебя отымею, жёнушка!

Меня пронзила боль такой силы, что потемнело в глаза. Казалось,  что внизу живота меня проткнули ножом, и я сейчас истекаю кровью, а лезвие снова и снова засаживают в свежую рану по самую рукоятку.

– Кричи. Ну же! – лёгкая пощёчина отрезвила, и я застонала.

– Пожалуйста, я задыхаюсь, – прошептала я, чувствуя, что не могу более выносить тяжесть мужского тела, вдавившего меня в перину.

– Кричи громче, сучка!

Снова пощёчина, но я получила небольшую передышку и успокоила дрожь в теле. Его плоть всё ещё была во мне, продолжая толчками прорываться внутрь, и вот он снова задвигался, и боль вернулась с новой силой.

Я закричала не по приказу, а из-за муки. Это было сродни пытке, и я не знала, что сделать, чтобы её прекратить! Говорили, что мужчина утоляет страсть так быстро, что женщина не успевает сосчитать все беременности, которые случились из-за него. Иные рассказывали, что это самое романтичное и приятное, что может случиться между супругами.

Я слушала украдкой, изредка служанки шептались по углам, но и представить не могла, насколько это неприятно, унизительно и больно!

Последний мой крик, и вскоре я почувствовала, как горячее семя мужа заполнило моё исстрадавшееся лоно. И возблагодарила Бога! Пусть я понесу сразу, пусть получу передышку, лишь бы он не прикасался ко мне снова!

 Муж отпустил меня и, тяжело дыша, опустился на простыни рядом. Я лежала тихо, как мышка, надеясь, что сейчас он заснёт, и я смогу укрыться простынёй, чтобы лежать тихо и укрепить семя, прорастив его в себе. Моё лоно саднило и нещадно болело, мне казалось, что теперь я навеки останусь неполноценной, что муж по страсти порвал меня всю, и теперь это жжение никогда не уйдёт. Многое мне тогда казалось, и вот он заговорил:

– Покажи простынь!

Я вздрогнула от руки, опустившейся на грудь.

– Покажи, я должен убедиться, что ты не соврала!

– Мой господин, я была невинна, разве вы не убедились?

Мысль о том, чтобы встать нагой, приводила меня не в меньший трепет, чем все те страхи, которые я пережила пару минут назад. Что он хочет делать с простынёй? Я слышала, что для мужа важно, чтобы жена была чиста, но слышала также и о том, что мужчина всегда это поймёт сам.

– Софи, так положено! Встань.

Я подчинилась, дрожа от холода, ступая ногами по пушистому ковру, стала у изголовья. По ногам потекла кровь, смешанная с его семенем. Знак нашей близости, лучшее доказательство законности нашего союза. Брак консумирован, я жена своего мужа.

«И графиня», –  не без удовольствия подумала я, и тут же устыдившись тщеславия, покраснела.

Муж принял это на свой счёт.

– Так положено, Софи. А теперь иди и подмойся, служанка ждёт за дверью, она покажет тебе свою спальню, а мне надо отдохнуть. И скажи там, чтобы поменяли мне простынь.

– Разве у нас не будет общей постели? – вырвалось у меня раньше, чем я успела подумать, что говорю. А надо было думать: у аристократов принято иметь раздельные спальни. Говорила же мне матушка!

– Иди! – коротко приказал муж, бросая мне чистую простыню, чтобы я завернулась, а сам принялся одеваться.

Какое-то время я смотрела на его широкую спину, ожидая, что он скажет ещё что-либо. Например, что доволен мной, но этого не произошло. Граф принялся умываться в тазу, и я молча соскользнула в дверь, едва сдерживая слёзы.

Глава 2

1

За дверью меня ожидала немолодая, но ещё и не старая служанка с лёгкой проседью в тёмных волосах. Она низко поклонилась без тени насмешки в зелёных, как луговые травы по весне, глазах и проводила в покои на втором этаже. По пути я не встретила никого из слуг, позже узнала, что им было велено не попадаться мне на глаза в брачную ночь.

Снизу доносились крики пьяных гостей, но вскоре и они уедут.

– Мадам, его сиятельство о вас позаботится. И о вашем покое тоже.

Служанку звали Жанной.