Писательские семьи в России (страница 4)
Ему ответили, что да, в Москве свирепствует моровая язва, что нужно, прежде всего, запретить въезд в зараженный город людей и выезд из него, чтобы остановить распространение чумы в стране.
Внутри города также надо стараться оградить здоровых от больных, а далее – по мере возможности облегчать состояние больных, обеспечивать их водой, пищей и жаропонижающими средствами и уповать на силу натуры – эффективных антибиотиков, способных убивать возбудителя чумы, тогда еще не существовало, они появятся только через двести лет.
Город разделили на 27 участков, на территории которых производился учет и изоляция больных, а также вывоз умерших. Были открыты новые бани, обветшавшие дома сносили, крыс и мышей, разносчиков чумной заразы, истребляли. В город организовали подвоз пищи и чистой воды.
Орлов приказал открыть новые карантины, создать специализированные изолированные инфекционные больницы, увеличить число больниц общих практик и поднять жалованье докторам. Он установил денежное вознаграждение выписываемым из больниц (женатым – по 10 рублей, холостым – по 5 рублей), после чего москвичи стали добровольно отправлять заболевших на лечение. По приказу Орлова архиепископа Амбросия торжественно погребли 4 октября в Донском монастыре в Москве, в Малом соборе. Осенью эпидемия чумы пошла на убыль, и в ноябре Екатерина II вызвала Орлова обратно в Петербург. В память о борьбе Орлова с чумой Екатерина вручила ему именную медаль «За избавление Москвы от язвы в 1771 году» с надписью «Такового сына Россия имеет», впоследствии отчеканена еще одна именная медаль с надписью «Россия таковых сынов в себе имеет», а также воздвигнуты мраморные ворота в виде триумфальной арки в Царском Селе на дороге в имение Орлова – Гатчину. А через восемь лет, 28 июня 1779 года, Екатерина II подписала указ о строительстве первого московского водопровода, который обеспечивал жителей города чистой водой.
Оба брата Пушкиных благополучно пережили эти страшные дни и продолжали расти в кругу семьи, потом блистать в московском свете, где было полно старых знакомых их отца и матери, которые ласково принимали молодых людей.
В 1790 году скончался Лев Александрович, и вскоре его сыновьям пришлось уезжать в Петербург, в свой полк.
* * *
Жаль, но о годах службы юных Пушкиных в Петербурге почти не осталось воспоминаний. Кроме разве что свидетельств об их переводе из чина в чин. В 1796 году в звании гвардии поручика Василий ушел в отставку, а брат Сергей прослужил еще год и дослужился до майора.
Но, надо думать, что молодые люди отдали должное столичной светской жизни и что Василий Львович не забывал кропать стихи и прозу. Есть лишь небольшой отрывок под многообещающим названием «Любовь первого возраста», который написан в 1813 году во время пребывания Василия Львовича в Нижнем Новгороде и вышел двумя годами позже в альманахе «Российский музеум».
Повесть, как и должно, посвящена нежной любви юноши к прекрасной москвичке, имя которой он скрывает под псевдонимом Зюльмея. Молодой москвич пишет, какое впечатление на него произвела Северная столица: «Я получил чин гвардейского офицера; но вместо приятной надежды возвратиться в Москву принял наложенную на меня должность, которая не позволяла мне оставить полк свой. Великая Екатерина, которой все царствование было беспрерывным торжеством, любила торжества и праздники, и столица праздновала мир[7] со всеми возможными увеселениями. Только и говорили о парадах, иллюминациях, балах и фейерверках. Рассеяние мешало мыслям моим заниматься Зюльмеею; я тосковал об ней и в свободные минуты писал страстные к ней письма, которые, правда, оставались всегда в моем кабинете, но которые читал я с восторгом брату, единственному поверенному моего сердца.
Потом, пустившись в блистательность общества, я стал не так робок и начал приобретать ту светскость, которой только научаются, можно сказать, в обращении с знатными и придворными. Всегда любил я поэзию и всегда ею занимался. Граф Стр*, князь Бел***, графы Сег* и Коб***, княгиня Д*** и графиня Ш*** читали стихи мои с обязательным снисхождением и позволяли мне участвовать в их забавах. Тогда в обыкновении были благородные спектакли. Я играл комедию с лучшими актерами, каких могло только произвести хорошее общество. Это образовало мой вкус и научило меня с приятностью изъясняться. Но сердце мое пылало любовью к Зюльмее, и когда встречал я прекрасную, ловкую и любезную женщину, то всегда сравнивал с тою, которая совершенно владела мною.
Таким образом протекли два года».
* * *
Из знакомств молодого поэта важнейшими стали знакомства с Николаем Михайловичем Карамзиным и Гавриилом Романовичем Державиным. Карамзин как раз вернулся из путешествия по Европе и уже прославился как автор «Писем русского путешественника». После поездки он осел в Москве, где начал издавать литературный «Московский журнал», в котором напечатал свою повесть «Бедная Лиза», мгновенно ставшую знаменитой. Державин также находился в зените своей славы, жил в Петербурге в городской усадьбе на Фонтанке и занимал должность кабинет-секретаря Екатерины II «у принятия прошений».
Тогда же состоялся литературный дебют Василия Львовича – в № 11 журнала «Санкт-Петербургский Меркурий» за 1793 год было напечатано стихотворение «К Камину». Стихотворение весьма примечательное. Вот как оно начинается:
Любезный мой Камин, товарищ дорогой,
Как счастлив, весел я, сидя перед тобой!
Я мира суету и гордость забываю,
Когда, мой милый друг, с тобою рассуждаю;
Что в сердце я храню, я знаю то один;
Мне нужды нет, что я не знатный господин;
Мне нужды нет, что я на балах не бываю
И говорить бон-мо[8] на счет других не знаю;
Бо-монда[9] правила не чту я за закон,
И лишь по имени известен мне бостон.
Обедов не ищу, незнаем я, но волен;
О, милый мой Камин, как я живу доволен.
Читаю ли я что, иль греюсь, иль пишу,
Свободой, тишиной, спокойствием дышу.
Пусть Глупомотов всем именье расточает
И рослых дураков в гусары наряжает;
Какая нужда мне, что он развратный мот!
Безмозглов пусть спесив. Но что он? Глупый скот,
Который, свой язык природный презирая,
В атласных шлафроках блаженство почитая,
Как кукла рядится, любуется собой,
Мня в плен ловить сердца французской головой.
Он, бюстов накупив и чайных два сервиза,
Желает роль играть парижского маркиза;
А господин маркиз, того коль не забыл,
Шесть месяцев назад здесь вахмистром служил.
Пусть он дурачится! Нет нужды в том нимало:
Здесь много дураков и будет и бывало…
Пожалуй, не сразу догадаешься, кому принадлежат эти строки. Их вполне мог бы написать не молодой гвардейский офицер, а умудренный жизнью Державин. В самом деле, в поэзии Державина легко найти схожие настроения. Вот, к примеру, стихотворение 1798 года «На счастье»:
<..>
В те дни и времена чудесны
Твой взор и на меня всеместный
Простри, о над царями царь!
Простри и удостой усмешкой
Презренную тобою тварь;
И если я не создан пешкой,
Валяться не рожден в пыли,
Прошу тебя моим быть другом;
Песчинка может быть жемчугом,
Погладь меня и потрепли.Бывало, ты меня к боярам
В любовь введешь: беру все даром,
На вексель, в долг без платежа;
Судьи, дьяки и прокуроры,
В передней про себя брюзжа,
Умильные мне мещут взоры
И жаждут слова моего,
А я всех мимо по паркету
Бегу, нос вздернув, к кабинету,
И в грош не ставлю никого.Бывало, под чужим нарядом
С красоткой чернобровой рядом
Иль с беленькой, сидя со мной,
Ты в шашки, то в картеж играешь;
Прекрасною твоей рукой
Туза червонного вскрываешь,
Сердечный твой тем кажешь взгляд;
Я к крале короля бросаю,
И ферзь к ладье я придвигаю,
Даю марьяж иль шах и мат.Бывало, милые науки
И Музы, простирая руки,
Позавтракать ко мне придут
И все мое усядут ложе;
А я, свирель настроя тут,
С их каждой лирой то же, то же
Играю, что вчерась играл.
Согласна трель! взаимны тоны!
Восторг всех чувств! За вас короны
Тогда бы взять не пожелал.А ныне пятьдесят мне било;
Полет свой Счастье пременило,
Без лат я Горе-богатырь;
Прекрасный пол меня лишь бесит,
Амур без перьев – нетопырь,
Едва вспорхнет, и нос повесит.
Сокрылся и в игре мой клад;
Не страстны мной, как прежде, Музы;
Бояра понадули пузы,
И я у всех стал виноват.
<..>
Увы! еще ты не внимаешь,
О Счастие! моей мольбе,
Мои обеты презираешь —
Знать, неугоден я тебе.
Но на софах ли ты пуховых,
В тенях ли миртовых, лавровых,
Иль в золотой живешь стране —
Внемли, шепни твоим любимцам,
Вельможам, королям и принцам:
Спокойствие мое во мне!
Разница лишь в том, что для Державина стоический вывод «спокойствие мое – во мне» – это итог многолетней (и отнюдь не безуспешной и не бессмысленной) борьбы с превратностями судьбы, а поэт следующего поколения, Василий Львович Пушкин, с этого начинает.
После Екатерины. Снова Москва
Эпоха закончилась со смертью императрицы Екатерины II осенью 1796 года. Новый император – Павел – давно и не без основания сетовал на то, что его мать распустила гвардейских офицеров. Приняв бразды правления, он установил жесткую дисциплину и прежде всего в гвардии. Что впоследствии закончилось для него плохо, но речь не об этом. Братья Пушкины очень своевременно ушли в отставку и избежали суровости нового императора. Они возвращаются в Москву.
«Я готовился возвратиться в Москву, как вдруг узнал, что Зюльмея вышла за господина Н***. Не могу изъяснить вам той горести и тоски, которые овладели мною. Мать моя и две сестры, которых любил я нежно и которые жили в Москве, ожидали меня с нетерпением, и давно сердце мое желало с ними соединиться. Я увидел их, прижал к своему сердцу и оросил слезами, пролитыми от радости и печали. Меня отпустили на 6 месяцев. Я хотел воспользоваться этим отпуском, чтобы посвятить себя трудам кабинета. Я редко выезжал, ибо страшился встретиться с Зюльмеею. Между тем главнокомандующий давал великолепный бал на случай рождения нынешнего императора. Я поехал на бал, но против воли и с некоторым предчувствием, которое оправдается, как вы увидите. Когда я вошел в танцевальную залу, первая представилась мне Зюльмея, сидящая подле своей матери и пожилого, но здорового человека, который имел в лице остроумие и откровенность. Мне не трудно было узнать в нем господина Н***. Я побледнел, остановился и, чтобы скрыть мое замешательство, сказал несколько незначащих слов одному из моих приятелей, который, по счастью, стоял рядом со мною».
Любовь в сердце несчастного юноши разгорается с новой страстью, он начинает искать новых встреч с Зюльмеей, совсем как Онегин с Татьяной, и тут… Автор обрывает свою повесть, как позже и Пушкин оборвет свой роман на самом интересном месте. В завершение же этой истории Василий Львович пишет: «Если пленительная Зюльмея никогда не существовала, как то вероятно, ибо повесть не есть история, то, по крайней мере, я представил себя таким, каким был в молодости и не перестал, кажется, быть и в теперешних моих летах, когда все мечты исчезают».