Я подошла и взяла её за локоть, чтобы помочь встать, но она резко выдернула руку и окинула меня диким, возмущённым взглядом.

– Тебе что, заняться больше нечем?! Когда ты уже отстанешь со своей дурацкой заботой! Она мне не нужна! Проваливай! Мне от тебя ничего не надо! Ни от кого не надо!

Виктория забилась в угол. В её глазах стояли слёзы, губы дрожали. Она вновь упрямо уставилась в окно.

Я молча проглотила обидные слова и села на край её кровати. У меня была догадка, почему она ведёт себя так грубо.

– Они сегодня не приехали, да? – спросила я прямо.

– Нет, не приехали, – честно ответила она.

Виктория была сиротой – момент, который делал нас похожими. Я не могла смотреть на неё равнодушно, зная, какое одиночество ей приходится переживать. Но, в отличие от неё, у меня хотя бы есть сестра, а у Виктории – никого. И, к сожалению, в её детстве нет светлых воспоминаний. Мать была наркоманкой, а отец неизвестен. Бабушка по материнской линии страдает слабоумием и живёт в доме престарелых. Виктория стала свидетельницей смерти своей матери. Эту ужасную историю в больнице знают все, но стараются не произносить вслух. К Вики до сих пор регулярно приходит психолог. Я удивляюсь и одновременно восхищаюсь силой её духа. На долю этого ребёнка выпало столько страданий, и она всё ещё держится. К сожалению, отношения с нынешними опекунами у Виктории тоже не складываются. Она слишком часто находится в больнице, поэтому не привязана к ним. Они живут довольно далеко и навещают её редко. За все месяцы, что я проработала в отделении, я видела их всего несколько раз. Я не хотела жалеть эту девочку, но в душе всё равно жалела. Судьба обошлась с ней жестоко. Очень жестоко!

– Пошли, сделаем чаю, – тихо настояла я. – Не хочется пить и есть в одиночестве. И тебе ведь тоже, правда?

Она робко посмотрела на меня, а потом молча встала и поплелась следом. Так же молча мы поставили чайник в комнате отдыха медсестёр, взяли заварку и чашки, потом вернулись в палату. Я разрезала пирог. Мы сели и начали есть.

– Вкусно, – призналась она. – Спасибо. Сама сделала?

– Угу, – кивнула я, прожёвывая кусок.

– Никогда бы не подумала, что ты умеешь готовить.

– Почему? – удивилась я.

– Ну… ты же вроде как из тех женщин, карьеристок-феминисток, – выдала она прямо в лоб. Я чуть не поперхнулась.

– Вот спасибо за такую оценку! – заметила я с сарказмом. – Вообще-то я никогда не была феминисткой. Работаю много, потому что люблю свою работу.

Виктория взяла второй кусок пирога, откусила его и пробурчала с набитым ртом:

– Значит, тебе тоже некуда идти. Как и мне. Какой нормальный человек будет торчать в этом месте круглые сутки по доброй воле, даже если ему нравится работа?

Логика этой задавалы ставила меня в тупик. Часто я просто не знала, как реагировать на её слова.

– В каком-то смысле ты права, – призналась я, переваривая её обвинение, – но, надеюсь, так будет не всегда. Одиночество – состояние проходящее. И ты, когда поправишься, заживёшь другой жизнью: вернёшься к приёмным родителям, пойдёшь в школу, найдёшь друзей.

Виктория отпила чай, поставила стакан на стол, сложила руки в замок и уставилась на них.

– Вот же ты наивная, доктор. А вроде взрослый человек. Хотя… может, ты просто снова пытаешься меня утешить. Зачем ты это делаешь? Ты ведь знаешь, что для меня всё кончено. Какой смысл жить пустыми надеждами, если уже сейчас ничего нет? Мне совсем недолго осталось. Я это знаю и чувствую.

Впервые разозлилась на её слова. И откуда в этом создании берётся столько пессимизма?!

– Я твой лечащий врач! Как только найдётся донор, ты пойдёшь на поправку! Не говори о смерти так, будто это в порядке вещей!

Виктория резко вскочила и снова забилась в угол своей кровати.

– Все говорят, что я не доживу до операции. Все врут мне в глаза, а за спиной шепчутся. Не понимаю я взрослых! Вы всё время лжёте – себе и другим! Это так бесит!

Ах, вот оно что! А я себе всю голову сломала, почему Виктория в последнее время совсем поникла. Это болтушки медсёстры виноваты! Трындят посреди коридоров и забывают, что дети не мебель. Они слушают и понимают, о чём говорят взрослые.

Я устало потёрла лоб. Нужно будет устроить этим клушам разнос и напомнить, что язык – это тоже часть профессиональной этики.

Отложив чайную ложку, я подошла к Виктории и обеими руками осторожно развернула её лицом к себе. Потом пристально заглянула в её мутные карие глаза.

– А ты поменьше слушай, что говорят вокруг. Я тебе не вру. И я лучше знаю. Нужно бороться и не сдаваться, потому что именно в тот момент, когда ты опустишь руки, всё будет по-настоящему кончено. Но пока ты держишься – надежда есть. Однажды ты выйдешь отсюда, и у тебя будет всё, чего ты пожелаешь. Ты очень хорошая и умная девочка. Ты многое можешь понять и осмыслить. Знаю, тебе тяжело, но без надежды мы ничто.

Я говорила искренне, от всего сердца. Состояние у Виктории действительно было тяжёлое. Без слёз на неё не взглянешь. Бледная кожа, цвета ветхой бумаги, обтягивала исхудавшее личико. Она вся была хрупкая и миниатюрная, словно могла рассыпаться от одного прикосновения. Не знаю, на чём держалась душа в этом измученном теле, но я точно не собиралась её отпускать. Ни за что!

– Ты очень добрая, но я не уверена, что у меня хватит сил… – сказала она тихо, не отводя глаз. В них мерцала глубокая усталость. Это был не детский взгляд, и от него разрывалось сердце. Виктория ненавидела своё беспомощное состояние, и это срубало на корню все её стремления и желания. Она не позволяла себе преждевременно лелеять пустые мечты, чтобы потом не разочаровываться. Такой способ борьбы с реальностью. Но мне хотелось поменять её настрой.

– Я тебе помогу. Для этого я и здесь – чтобы вылечить тебя.

Она немного помолчала, а потом неожиданно сказала:

– Доктор, у меня есть к тебе одна просьба.

– Какая? – я сразу оживилась. Неужели моя пламенная речь подействовала так быстро?

– Давай дружить.

Я удивлённо подняла брови. Такой странной просьбы я не ожидала.

– А разве мы уже не дружим?

– Нет, не как врач и пациент, а по-настоящему. Знаешь, рассказывать друг другу разные вещи, как подружки. Сможешь так? Сможешь быть моим другом? Не из жалости, а потому что я тебе нравлюсь.

Я запнулась.

– Ну… я тебя намного старше. По идее, тебе было бы проще дружить со сверстниками.

– Не проще, – резко перебила она. – Никто не может меня понять. Никто не примет меня такой, потому что быть в моём возрасте настолько больной и стоять на пороге смерти – ненормально. Все этого боятся. Боятся слова "смерть" и просто смотрят в сторону. Но я не могу их за это винить. Потому что, будь я здоровой, я бы тоже отворачивалась. Тоже смотрела бы в сторону.

Моё сердце обливалось кровью от её слов. Почему этот мир так несправедлив, что ребёнку приходится думать о таких вещах? Наверное, мне никогда не понять.

Я придвинулась к Вике ещё ближе и поцеловала её в макушку. Её волосы были мягкими и пушистыми, как птичьи пёрышки. Она не сопротивлялась.

– Хорошо. Давай дружить. Давай вместе пройдём это сложное время.

Под нахлынувшими эмоциями так легко давать обещания. Тогда я и представить не могла, с каким жарким любопытством она начнёт выпытывать у меня подробности моей неприглядной жизни. Через месяц Виктория знала почти каждую мелочь. В беседах – после смены или до неё – я всё чаще ловила себя на мысли, что она будто бы проживает моё прошлое вместе со мной. Она слушала так внимательно, что почти не шевелилась… и даже не дышала.

А вот о себе она говорила мало. Мне бы хотелось, чтобы она поделилась со мной детскими воспоминаниями. Я могла бы её утешить. Насколько хорошо она помнит смерть матери? Помнит ли, как жила до этого? Терзается ли? Несмотря на множество открытых вопросов, я не настаивала и ничего из неё не выпытывала.

В итоге наша странная, неординарная дружба стала приносить плоды. С каждым днём Вики расцветала. Становилась всё живее, всё разговорчивее. Начала общаться с другими детьми и подростками. Улыбалась медперсоналу. Я давала ей пищу, которая отвлекала её от мыслей о болезни: интересные истории, сплетни, шутки.

Но не всем понравилась моя благодетель. Зав. отделением начал поглядывать на меня косо. А потом однажды открыто заявил, что не одобряет столь тесного сближения с пациенткой. Но я чихала на его предупреждения, потому что мои старания не пропали даром.

После выговора на работе, в первый же выходной я, конечно же, пожаловалась Аннете на своего бездушного начальника. Он наябедничал моему научному руководителю, и в результате я получила нагоняй и от него. Во мне всё кипело. Хотелось выговориться, чтобы хоть как-то успокоиться.

– Ты представляешь, – начала я, усаживаясь на диван, – они даже пригрозили, что назначат Виктории другого лечащего врача, если я не перестану, как выразился профессор Вальтер, играть с ней в дружбу! Они вообще нормальные?

Кевин, как всегда, устроился у меня на коленях. Это место он давно приватизировал. Стоило мне переступить порог дома Аннеты, как он уже нёс ко мне охапку машинок, устраивался поудобнее и принимался играть. Когда игрушки ему надоедали, он начинал копошиться у меня в волосах, перебирая пряди. Таким милым способом он выражал свою привязанность ко мне.