– Так, надо подумать, хочу ли я сотрудничать. Точнее, могу ли. – Кочегар зашелся в хриплом смехе. – А то моя метла сейчас такого выдаст.

Под окнами стоял стульчик. Взобравшись на него, Воан открыл одно из «оконцев». От витавшего землистого запаха подташнивало.

– Понимаю, ты обдолбан по самые помидоры и, возможно, в том нет твоей вины. Поэтому сыграем в игру. – Бело-голубые глаза Воана не отрывались от кочегара. – Я загадаю вопрос, тот же самый или другой, но не задам его вслух. А ты мне ответишь. И если ошибешься с ответом, то вмиг отправишься на освидетельствование.

– На бодрящее?

– Холодная ладонь в латексной перчатке всегда бодрит.

Жарков убрал лопату. Склонил голову вбок. Потом растопырил пальцы и ладонями погнал воздух к лицу, как лоснящийся от пота шаман.

– Да, да, я вижу. В нашем вигваме темно, но твой вопрос сверкает лампочками накаливания. Да, греб твою мать, да. – Кочегар закрыл глаза и начал раскачиваться. – Были сегодня паломники. Каждый пришел с тенью. А каждая тень тащила свой хвост в зубах.

– Что сегодня сжигали?

– Журналы с титьками. Сигареты. Дури с полкило – но это я уже опосля понял, как в топку закинул. Бухло еще сдавали, хотя, как по мне, зазря. Пять елдаков принесли. Ну, переплавить в сопли. Все в черных пакетах, но елдак я завсегда узнаю. Потом были флешки, мягкие игрушки с какими-то нашивками. До хрена всякого, короче.

Воан чертыхнулся. Не это он рассчитывал найти.

Глаза кочегара обрели осмысленное выражение.

– А че ищешь-то, Машина? Черт, как же мне нравится твоя фамилия, мужик.

– И сколько ты берешь за свои услуги?

– Не так дорого, тыщи по три с рыльца.

– И что, много поднял этим утром?

Жарков похлопал себя по карманам. Окинул взглядом подкопченное помещение. Расхохотался.

– Черт, похоже, я бабки спалил вместе с пакетами!

Воан задумался.

Сумма позволила бы прикинуть, сколько сегодня людей вложилось в маленький бизнес кочегара. Заведения вроде «Дубового Иста» придерживаются строгих стандартов, но всегда находятся «толкачи» – те, кто готов и может достать что угодно. Лес – это же отшиб жизни, так? Кочегар же занимался тем, что кремировал остатки подобных заказов.

Возможно, и сам что-то поставлял. Скорее всего.

Неудивительно, что многие сюда ломанулись. Убийство означало осмотр комнат.

Воан и сам помнил, как однажды пытался сжечь свой рентгеновский снимок трещины в бедре. Он тогда был студентом на юрфаке. Ему не хотелось видеть снимок, как будто от этого трещина могла пропасть. Не самый умный ход, если так подумать. Но какая-то неустойчивая часть его психики старалась вычеркнуть снимок из жизни.

«У молодости всегда одни и те же проблемы», – подумал Воан, разглядывая лыбившегося кочегара.

– Игнат, кто-нибудь приносил окровавленную одежду? Любой предмет, на котором была бы хоть капля красного. Или даже просто одежду. Чистую. Влажную. С запахом мыла.

– Окровавленную? – Лицо кочегара просияло. – Так, погоди-ка, погоди-ка, Машина. Кажись, есть эта штука у меня.

Жарков схватился за лопату, с удивлением посмотрел на нее и рассмеялся. Вернув инструмент на место, он выволок из-за шкафа чумазый ящик с металлической крышкой. С улыбкой фокусника распахнул его. Внутри, среди всякого хлама вроде запасных дверных ручек, лежала рубашка. Ее манжеты покрывали засохшие бурые пятна. Даже поверхностного взгляда хватало, чтобы понять, что эта вещь пришла из прошлого.

Воан достал нитриловые перчатки. Покачал головой. Если не пополнить их запас, то частицы с одного места происшествия однажды перекочуют на другое. Взяв рубашку за воротник, Воан поднял ее и обнаружил, что она порвана. Кто-то отчаянно боролся. Но за что? За жизнь? Или за чужую смерть?

– Чья она? Кто ее принес? Когда это было?

– Э… э… Я не помню, мужик! Хоть убей, не припоминаю. Но эта штука точняк появилась у меня до новогодних. Был крупный заказ. Я даже вышел, чтобы не мешать. Ну, понимаешь, мужик, это ж не мое дело, че там палят, да?

– Да, не твое, конечно. Что дальше?

– Да ниче. Захожу, глядь – а эта хрень к ноге и прилипла. Я и убрал. И забыл, как видишь. Я без бабок не палю, если че.

Воан внимательно посмотрел на кочегара. Лицо Жаркова распирала дикая улыбка. Даже если кочегар и врал, то определенно не по поводу давности этого события. Выходило так, что кто-то наведался в котельную в прошлом году и сжег нечто крупное, позабыв при этом уничтожить рубашку.

Подняв ее к глазам, Воан прикинул ширину плеч и длину рукавов. На здоровяка. Цвет давно погребен под слоем угольной пыли. Воан покосился на кочегара. Нет, Жарков слишком крупный. Вдобавок он скорее выберет шкуру, а не рубашку.

– Я ее заберу, Игнат. А тебе советую прийти в себя. Выпей нежирный бульон или что-нибудь молочное. Но только не бухло! Так почки и печень быстрее очистят организм.

– Ну ладно. – Жарков подхватил лопату. Повернулся к топливному бункеру.

– Дай ключи.

– Чего?

– Гони, говорю, ключи. Я тебя запру, чтобы ты бед не натворил, а заодно по доброте душевной не помог еще что-нибудь спалить. Компренде?

Жарков без сожалений распрощался с ключами.

Перед уходом Воан открыл остальные окна. Исправное оборудование исключало выброс продуктов сгорания в помещение, но не блокировало их в той мере, чтобы не чувствовался аромат. Кочегару вот хватило. Он и сейчас глупо лыбился, орудуя лопатой.

Выругавшись, Воан рукоятью револьвера разбил все три окна.

Кочегар даже ухом не повел.

Укрыв рубашку пиджаком, Воан вышел.

6.

Музей располагался в северо-западном крыле. Из экспонатов – в основном картины и одежда. Картины являли собой пейзажи, тяготевшие к лесному мраку и какой-то трагической недосказанности. За витринами съеживалась от пыли неудобная с виду одежда. Для Дениса Шустрова этот музей не отличался от сотен других, где экспонировалась локальная история.

– Петля, на которой настаивает господин Машина, находится в задней комнате. – Устьянцева передала тощую связку латунных ключиков. – Вот этим откроете витрину. Уберете форму гимназистов. Только поаккуратнее: на ней разориться можно. – Она замолчала, переживая какое-то воспоминание. – А родителям вот петля не нравится. Но тут они в своем самодурственном праве. Спонсорский диктат.

Она повернулась, чтобы уйти. Плодовников рывком заслонил ей путь.

– А вы куда?

– Как это куда? – огрызнулась Устьянцева. – Шлепнуть какого-нибудь ученика. Так, кажется, на вашем мокром, это называется? Шлепнуть.

– Ну, вообще-то, так уже давно не говорят, – заметил Денис.

– Не сочтите себя за идиотов, но я вам кое-что напомню. Нужно принести столы и стулья. И ноутбук. Вам же нужен ноутбук для просмотра видеозаписи из спортзала? Или вы предпочтете хихикать за одним смартфоном на троих, как второклашки?

– Никак нет, простите. – Смутившись, Плодовников отошел.

Устьянцева направилась к выходу из музея.

Глядя ей в спину, Денис Шустров решил, что не будет сегодня ничему удивляться. Он и без того находился в самом низу пищевой цепочки полиции и уже успел показать, что не способен усваивать даже обычную пищу, а не только хлеб профессиональный и насущный.

– Там есть информационный стенд, – сказала Устьянцева, задержавшись в дверях. – Вдруг детям будет интересно. Мало ли. – Она вышла. Уже из коридора донесся ее голос: – Высокие лбы. Нужно брать детей с высокими лбами, господи.

– Пошли, Денис Олегович, – позвал Плодовников. – Теперь наш черед грабить музей.

– Вряд ли мы сойдем за воришек из Лувра, Аркадий Семенович.

– А что так? Вдруг они тоже в местных копов перекинулись.

Полицейские отперли дверь музейного запасника и окунулись в полумрак.

– Кажется, это она, – сказал Денис.

Черная и грубая петля с довольно длинным хвостом висела на крючке. Рядом стоял пыльный стенд, изображавший не то саму петлю, не то готовившуюся к броску ядовитую змею. Остальное пространство запасника заполняли коробки из нетоксичного картона.

– Ну-ка, посвети, сынок.

Денис снял служебный фонарик с пояса. Свет на мгновение ослепил его.

Стенд сообщал любопытную историю из жизни графа Дольника-Грановского, основателя «Дубового Иста». Всё сводилось к тому, что в роли святого камня Иакова выступила обыкновенная пеньковая веревка, на которой повесили графа. Веревка оборвалась, и Дольник-Грановский до смерти исхлестал петлей своих линчевателей. Чуть позднее этой же петлей граф прогнал голодных волков. Возможно, еще ниже говорилось о том, что эта петля помогала тянуть младенцев из рожениц.

– Начитался? Понесли-ка эти штуковины, сынок.

– А это не чрезмерно, Аркадий Семенович?

– Вешать петлю, на которой якобы дрыгался самоубийца, который, вероятно, потом еще и натрындел с три короба? Методик проведений допроса много, Денис. Но этому Ивану Машине явно нравятся инквизиторские.

Они вынесли петлю и стенд, потом открыли витрину и сняли гимназистскую форму образца 1908 года. Заняв положенное ей место, петля начала раскачиваться. Кожа Дениса покрылась мурашками. Сквозь витрину как будто просачивался страх. И он имел туго скрученную, закольцованную форму.

Плодовников вынул латунную пуговицу. Денис тоже полез за своей. За самой обыкновенной, срезанной со старых штанов.

– Традиции, сынок, понимаешь? Ты ведь знаешь, откуда моя? С шинели, в которой хаживал еще мой дед. Пока со мной эта пуговица – всё будет хорошо. Не солнечно, но хорошо. Это та вещь, которую мужчины моего рода передавали из поколения в поколения. Звучит напыщенно, да. Это ж просто пуговица. Но она, черт возьми, моя! Ты ищешь пример, на который мог бы равняться. Но, сынок, заведи уже свою привычку.

– Простите, Аркадий Семенович.

– Я не хочу, чтобы мы выглядели как два дебила, понимаешь?

– Я понял, да. Моя вина.

Денис отвернулся. Петля за витриной успокоилась. А как теперь успокоиться ему?

Пока он размышлял, рация на ремне Плодовникова заговорила.

– Как дела у моих серых мышек? – спросила она голосом Воана. – Еще не умерли там со скуки? Это Иван. Мне нужен чистый и непрозрачный пакет.

– Большой?

– А вы одни?

– Ну, если глаза не лгут, то да, мы одни.

– Пакет нужен для сорочки. Она древняя, как дерьмо мамонта, и в такой же древней крови.

Глаза Дениса Шустрова округлились.

– Как разживетесь пакетом, дуйте к общежитию для взрослых. – Судя по шуму ветра, Воан шагал где-то снаружи. – Осмотрим комнату этой Куколь. Потом засядем в музее, и я хорошенько отыграюсь на всех, кто будет чересчур дружелюбен со мной. И вам, кстати, не советую.

Когда Воан отключился, полицейские переглянулись.

– А он очень эффективен, да? Такого на руках должны носить.

– Он очень неудобен, сынок, не заблуждайся. После таких обычно руки моют.

Пакет они взяли в музейном запаснике.

В музейных дверях полицейские столкнулись с Устьянцевой. Ее холеные руки держали ноутбук. Она посмотрела на пакет. Денис как раз заканчивал его складывать.

– Господи боже. Вы что, сувенирных блокнотов решили натырить? Да плевать, берите. – Она протянула ноутбук. – Здесь видео за последний месяц. Со всех доступных видеокамер. Вашему лидеру наверняка захочется проглотить кусок побольше.

Плодовников взглянул на лейтенанта:

– Бери ноутбук, Денис Олегович. Меняю его на твой пакет.

Устьянцева пожелала узнать, куда они направляются, и Плодовников вкратце обрисовал ситуацию. Денис слушал внимательно и отметил, что полковник ни словом не обмолвился о рубашке.

– Вы ведь в курсе, что там комнаты несовершеннолетних? – напомнила Устьянцева. – Надеюсь, господин Машина не планирует какой-нибудь налет. В общежитии вас будут ждать. Кто-нибудь из педагогического состава. Иначе могут возникнуть проблемы.

– Хорошо Иван этого не слышит, – отозвался Плодовников.