Развод. Моя личная победа (страница 4)
Глава 5
Обратная дорога домой была пыткой. Если утром я бежала из дома в офис, как из тюрьмы на волю, то теперь я возвращалась в эту тюрьму, и стены ее казались еще выше, а решетки толще. Разговор со Светланой Ивановной выпотрошил меня, оставив внутри звенящую, гулкую пустоту. Её слова – «нет мозгов», «кто ты без него?» – крутились в голове, как заевшая пластинка, заглушая даже гул метро.
Уверенность, которую я нащупала на работе, испарилась. Я снова была маленькой, виноватой девочкой. Я смотрела на свое отражение в темном стекле вагона и видела не специалиста, которому доверили многомиллионный контракт, а женщину в нелепом синем платье, которая не смогла угодить ни мужу, ни его матери.
Когда я вставила ключ в замок, я сделала это с замиранием сердца. Я молилась, чтобы Алексея еще не было дома. Чтобы у меня было хотя бы полчаса на то, чтобы снять с себя рабочую броню, смыть с лица усталость и снова надеть маску спокойной, всем довольной жены и матери.
Мне повезло. В квартире было тихо.
Первым делом я пошла в детскую. Лиза сидела на полу, на большом пушистом ковре, и что-то усердно рисовала фломастерами. Она была так поглощена процессом, что даже не сразу заметила меня. Вокруг нее лежала целая вселенная: куклы, домик, детали конструктора. Это был ее мир, и в нем, казалось, все было гармонично и правильно.
– Привет, солнышко, – сказала я, опускаясь на ковер рядом с ней.
– Мамочка! – она оторвалась от рисунка и крепко обняла меня.
Я зарылась лицом в ее волосы, пахнущие детским шампунем и чем-то неуловимо сладким, и на несколько секунд позволила себе просто быть. Этот маленький человечек был моим якорем, моим смыслом, единственной причиной, по которой я каждое утро вставала и продолжала играть в эту страшную пьесу.
– Как прошел твой день? – спросила я, отстранившись.
– Нормально. Я пятерку по чтению получила, – отрапортовала она и снова склонилась над листом бумаги. – Мам, смотри, я нас рисую.
Я заглянула ей через плечо. На листе бумаги разворачивалась простая, но до боли пронзительная сцена. Слева, на пол-листа, была большая, яркая женская фигура в синем платье. У нее были огромные глаза и широкая, до ушей, улыбка. Вокруг нее сияло желтое солнце, росли непропорционально большие красные цветы. Фигура держала за руку маленькую девочку – Лизу. А справа…
Справа, в самом углу листа, почти у самого края, была крошечная, едва намеченная фигурка мужчины. Черный человечек, нарисованный тонкой линией, без лица, без улыбки. Он стоял очень далеко, возле такой же черной, угловатой машины. Между ним и большой улыбающейся мамой пролегало огромное белое, пустое пространство.
– Это мы гуляем, – пояснила Лиза своим серьезным детским голосом. – Вот ты, ты улыбаешься. Вот я. А вот папа. Он далеко, на работе.
Она сказала это так просто, так обыденно. Она не жаловалась, не обвиняла. Она просто зафиксировала реальность. Ту реальность, которую она видела и чувствовала каждый день. Папа всегда далеко. Даже когда он рядом.
Я смотрела на этот рисунок, на это бесхитростное детское свидетельство, и почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Я пыталась сглотнуть, но он не проходил. В ушах снова нарастал глухой звон. Этот рисунок был безмолвным приговором нашему браку, нашей семье, всей моей жизни. Он был честнее и точнее всех моих невысказанных мыслей.
И я не выдержала. Из моих глаз хлынули слезы. Беззвучные, тяжелые, горькие. Я не рыдала, не всхлипывала. Я просто сидела на полу в детской и плакала, закрыв лицо руками. Плотина, которую я так долго и тщательно строила, прорвалась. Сквозь нее хлынуло всё: унижение от утреннего замечания про платье, яд телефонного разговора со свекровью, многолетняя усталость, отчаяние и страшное, всепоглощающее одиночество.
– Мамочка, ты чего? – испуганно прошептала Лиза, трогая меня за плечо. – Мой рисунок некрасивый?
Её испуг отрезвил меня. Я заставила себя опустить руки. Посмотрела на ее встревоженное личико и почувствовала новый укол вины теперь за то, что напугала ее.
– Нет, солнышко, что ты, – я попыталась улыбнуться сквозь слезы, и получилась, наверное, ужасная гримаса. – Рисунок… он очень красивый. Просто… он такой трогательный. Это слезы радости.