Его губы были в миллиметре от моих. Я видела каждую тёмную ресницу, каждую искорку в его стальных глазах. Мир сузился до этого пространства между нами, наэлектризованного ненавистью, болью и чем-то ещё… чем-то тёмным и пугающе знакомым. Моё тело, предатель, помнило его. Помнило его запах, его прикосновения, вкус его губ. И оно откликнулось. Противной, унизительной дрожью. Низ живота свело сладкой судорогой, и я возненавидела себя за это ещё сильнее.

– Я не твоё лекарство, – процедила я сквозь сжатые зубы, собирая в кулак остатки воли. – Я твой яд. И я убью тебя, если ты ещё раз ко мне прикоснёшься.

И я сделала то, чего он точно не ожидал. Моя рука взметнулась в воздух, и звонкий, хлёсткий звук пощёчины эхом отразился от стен дорогого кабинета. Его голова дёрнулась в сторону. На щеке мгновенно проступил красный след от моих пальцев. В наступившей тишине было слышно лишь моё тяжёлое, сбивчивое дыхание.

Он молчал. Медленно, очень медленно повернул голову обратно. Я ожидала чего угодно: ярости, крика, ответного удара. Но он лишь криво усмехнулся, а в его глазах полыхнул тёмный, опасный огонь. Он провёл языком по внутренней стороне щеки и тихо, почти ласково, произнёс:

– Плохая девочка. Очень плохая.

Затем он отпустил мой подбородок так же резко, как и схватил.

Я отшатнулась, хватая ртом воздух, словно после долгого погружения под воду.

– Я не буду с тобой работать.

– Будешь, – его взгляд скользнул к моим губам, потом ниже, к шее, где всё ещё горела кожа от его близости. Он сделал шаг, снова вторгаясь в моё личное пространство, и я инстинктивно отступила, пока не упёрлась спиной в холодную стену. Он навис надо мной, уперев руки в стену по обе стороны от моей головы, запирая меня в ловушку из своего тела. Его тепло обволакивало, вызывая в памяти фантомные ощущения его рук на моей талии, его губ на моей шее. – Ты будешь приходить сюда каждый день. Ты будешь сидеть в своём кабинете напротив моего. Ты будешь отчитываться мне за каждую линию на чертеже. Ты будешь ездить со мной на совещания и презентации. Ты будешь моей. С девяти до шести. А может, и дольше. Пока я не решу, что с тебя хватит.

Это было не предложение. Это было объявление оккупации. Он не просто возвращал меня в свою жизнь. Он хотел колонизировать мою. Захватить ту территорию, которую я с таким трудом отвоевала для себя.

– Ты тиран и собственник, – выдохнула я, глядя ему прямо в глаза.

– Я твой муж, – поправил он с лёгкой усмешкой.

– Бывший.

– И твой начальник. И я просто хочу вернуть то, что принадлежит мне по праву.

– Я тебе не принадлежу! Никогда не принадлежала!

– Мы это ещё обсудим, – он отступил на шаг, давая мне возможность дышать. – А пока… привыкай к новой реальности, Карина. Ты в клетке. Да, она красивая, просторная, с отличным видом из окна и прекрасной зарплатой. Но это клетка. И ключ от неё – у меня. Так что, у тебя есть два варианта, – его голос снова стал ровным и деловым. – Первый: ты пытаешься уволиться, я подаю на тебя в суд, разоряю до нитки и вношу в чёрный список всех архитектурных бюро страны. Ты больше никогда не сможешь построить даже собачью будку. Заодно проверю на прочность бизнес твоей подруги – налоговая, пожарные, санэпидемстанция… Уверен, они найдут много интересного в её «Пробирке».

Удар был нанесён точно в цель. Ника. Он угрожал Нике. Моей единственной опоре, моему самому близкому человеку. Подонок. Он знал, куда бить.

– Второй: ты остаёшься. Работаешь. Заканчиваешь свой «Атлант». И ведёшь себя как шёлковая. По крайней мере, на людях. Какой вариант тебе больше нравится?

Это был не вопрос. Это был ультиматум. Приговор, обжалованию не подлежащий. Он загнал меня в клетку и теперь предлагал выбрать её цвет.

– Я тебя ненавижу, – выдохнула я. Это было всё, что у меня осталось.

– Чувства – это роскошь, которую ты больше не можешь себе позволить, – он обернулся, и его лицо было непроницаемой маской. – Завтра в девять ноль-ноль совещание по «Атланту». У меня. Не опаздывать. А теперь иди. У меня много работы.

Он развернулся и сел в кресло. Своё кресло. Хозяин положения. А я так и осталась стоять посреди кабинета, раздавленная, униженная, но не сломленная.

Ярость, холодная и чистая, придала мне сил.

– Хорошо, – сказала я так спокойно, что он удивлённо поднял бровь. – Я принимаю твои условия, начальник. Я буду выполнять свои обязанности. Строго в рамках контракта и профессиональной этики. Ничего личного. Ты получишь свой небоскрёб. Самый лучший. Такой, что все ахнут. Я вложу в него весь свой талант. А потом, когда он будет готов, я найду способ заплатить твою неустойку. Даже если мне придётся продать душу дьяволу. Хотя… зачем искать кого-то ещё, если он сидит прямо передо мной?

Я развернулась и пошла к двери, не дожидаясь его ответа. Я не хлопнула дверью. Я закрыла её тихо. Но этот тихий щелчок прозвучал громче любого выстрела.

Война началась. И я знала, что проиграть в ней – значит потерять не просто свободу. Значит – потерять себя. Снова. А этого я допустить уже не могла. И пусть он думает, что запер меня в клетке. Он забыл одну важную деталь: даже в клетке хищник остаётся хищником.

Я прошла через приёмную, мимо испуганной секретарши Павла Игоревича. Вошла в наш опенспейс, и на меня тут же устремились тридцать пар глаз. Я чувствовала их взгляды на своей спине – любопытные, сочувствующие, злорадные. Я слышала обрывки шёпота, которые теперь были громче и увереннее:

– …точно бывшие, я тебе говорю…

– …лицо видела? На ней лица нет…

– …вот это он её прижал, конечно… Поставил на место бывшую, которая посмела сбежать…

– …теперь понятно, почему он её первой вызвал. Публичная порка.

Я шла к своему столу, как по минному полю, боясь поднять глаза. Артём вскочил мне навстречу, его лицо было полно неподдельного беспокойства.

– Рина, что он сказал? Ты в порядке?

Я не смогла ему ничего ответить. Просто взяла свою сумку, бросила на стол телефон и, не говоря ни слова, пошла к выходу. Прочь из этого здания, которое за один час превратилось из дома в тюрьму. Прочь от него. Хотя я уже понимала – от него мне больше не сбежать. И единственное, что я хотела в тот момент – это добраться до бара Ники, залить в себя двойной виски и разработать план. План холодной, жестокой и очень профессиональной войны.

ГЛАВА 3

МАРК

– Ну что, доволен? Тонко, как удар кувалдой. Я аплодирую стоя.

Голос Стаса Клюева в динамике телефона был сухим, как пустынный ветер, и пропитан сарказмом до последней молекулы. Он единственный человек на этой планете, кто мог позволить себе говорить со мной таким тоном. Возможно, потому, что он единственный, кто видел меня не на обложке Forbes, а на полу в собственной квартире, вдребезги пьяного и разбитого, три дня после того, как она ушла.

– Она должна была понять всё сразу, – ответил я, не отрывая взгляда от крошечной фигурки, вышедшей из парадного входа бизнес-центра. – Никаких полумер. Никаких игр в кошки-мышки. Я пришёл, чтобы забрать своё.

Я стоял у панорамного окна в своём новом, только что завоёванном кабинете, и смотрел вниз. Не на город, раскинувшийся у моих ног послушным, сверкающим ковром. А на неё. На Карину. Мою бывшую жену. Моего нового главного архитектора. Мою одержимость.

Даже с высоты сорокового этажа я узнал бы её из тысячи. Резкая, чуть рваная линия стрижки, гордая осанка и та особенная походка – стремительная, будто она вечно куда-то опаздывает, но при этом ни на секунду не теряющая достоинства. Она замерла на тротуаре, подняла голову и посмотрела точно на моё окно. Конечно, она не могла меня видеть сквозь тонированное стекло, но я почувствовал её взгляд, как физический удар. Ледяной, полный ненависти. Мои кулаки сжались сами собой, до побелевших костяшек. Ногти впились в ладони, оставляя на коже багровые полумесяцы.

– «Своё»? – хмыкнул Стас на том конце провода. – Марк, она не вещь. Не пакет акций, который ты можешь вернуть через арбитражный суд. Она четыре года строила свою жизнь. Без тебя. И, судя по тому, как она прошла мимо меня в коридоре, сжав кулаки так, что костяшки побелели, она скорее выпрыгнет с этого твоего сорокового этажа, чем снова станет «твоей».

Он видел её лицо после нашего разговора. Разумеется, видел. Я сам попросил его быть где-то поблизости. Проконтролировать. Подстраховать. Старый рефлекс, который я так и не смог в себе искоренить.

– Она не выпрыгнет. У неё слишком сильный инстинкт самосохранения, – я криво усмехнулся, наблюдая, как она резко развернулась и зашагала прочь, в противоположную от парковки сторону. Не к своей машине. Просто прочь. Подальше от этого здания. От меня. – И я вшил в её контракт такую неустойку, что для прыжка ей понадобится золотой парашют.

– Безумие, завёрнутое в одержимость, – констатировал Стас с усталостью в голосе. – Ты потратил полгода и сумму, сопоставимую с ВВП небольшой африканской страны, чтобы купить это захудалое бюро. Чтобы загнать её в угол. И ради чего? Чтобы она тебя ненавидела ещё сильнее? Гениальный план, Богатырёв. Надёжный, как швейцарские часы. Если бы их делали сумасшедшие.

Его слова не злили. Они были правдой. Но правдой поверхностной, не затрагивающей сути. Он видел лишь верхушку айсберга, не представляя, какая ледяная глыба отчаяния и ярости скрывается под водой. Он не знал, каково это – четыре года просыпаться в пустой постели, где всё ещё чудится её запах. Он не знал, каково это – видеть её в каждой второй брюнетке на улице и каждый раз чувствовать, как сердце делает болезненный кульбит. Он не знал, что такое пустота. Та самая, что осталась после неё. Тишина, густая, как остывающая смола, которая заполнила наш огромный пентхаус после того, как за ней захлопнулась дверь. Я тогда разнёс свой кабинет. В щепки. Превратил в руины всё, до чего дотянулись руки. А потом просто сел на пол среди осколков и понял, что разрушил не мебель. Я разрушил себя. И собрать заново так и не смог. Все эти годы я был лишь оболочкой, функциональным механизмом по зарабатыванию денег, внутри которого выл ледяной ветер.

– Ты не понимаешь, – выдавил я, прижимаясь лбом к холодному стеклу.

– О, я как раз всё понимаю! – в его голосе зазвенел металл. – Я понимаю, что до твоего тридцать второго дня рождения осталось меньше семи месяцев. Я понимаю, что по завещанию твоего деда ты должен быть не просто женат, а иметь наследника. В противном случае контрольный пакет «Империума» уплывает к благотворительному фонду имени его покойной болонки. И я понимаю, что твоя охота на бывшую жену – это самый отчаянный и циничный бизнес-проект в твоей жизни.

Кровь ударила мне в виски. Телефон в руке затрещал под натиском пальцев.

– Не смей. Слышишь, Стас, не смей всё сводить к этому проклятому завещанию! – прорычал я, едва сдерживаясь. – Отец дал мне дедлайн, но даже без его ультиматума я бы всё равно сжёг мир, чтобы её вернуть. Просто сделал бы это позже, может, на год, на два. А он… он просто нажал на спусковой крючок. Дал мне официальный повод сделать то, чего я хотел с той самой ночи, как она ушла. Вернуть её. Любой ценой. Завещание – это просто предлог. Удобная ширма. Но причина… причина в том, что я без неё не могу дышать.

На том конце провода повисла тишина. Стас был единственным, кому я мог это сказать. И единственным, кто понимал, что это не красивые слова, а диагноз.

– Ладно, прости, – наконец, вздохнул он, поняв, что перегнул палку. – Но пойми и ты. Ты играешь с огнём. Эта женщина – не та наивная девочка, на которой ты женился. Она тебя сожжёт и даже пепла не оставит. И я не уверен, что хочу потом соскребать то, что от тебя останется, со стен этого кабинета.

– Я не повторяю ошибок, Стас. Я их исправляю. Любой ценой.