Я сбросил вызов, не дожидаясь ответа. Бросил телефон на стол и сел в кресло. Своё кресло. Оно ещё хранило едва уловимый запах дорогого парфюма Павла Игоревича. Запах поражения. Мне нравился этот запах.

На огромном сенсорном экране стола я открыл папку. Личное дело. Богатырёва Карина Андреевна. Ведущий архитектор-дизайнер.

Я нажал на иконку с фотографией. Она стояла на фоне строящегося объекта, в белой каске, сдвинутой на затылок. Растрёпанные тёмные волосы выбивались из-под неё, ветер трепал их. На губах играла лёгкая, чуть насмешливая ухмылка, а в карих глазах с золотистыми искорками плясали черти. Она смотрела не в камеру, а куда-то в сторону, на своего собеседника. И в этом взгляде было столько жизни, столько уверенности и дерзости, что у меня свело челюсти.

Она стала ещё красивее. Четыре года отточили её, как хороший скульптор отсекает от мрамора всё лишнее. Ушла девичья мягкость, появилась острая, опасная грация. Уверенность женщины, которая знает себе цену. Женщины, которая выжила после кораблекрушения и научилась строить свои собственные корабли.

Я пролистал дальше. Портфолио. Проекты, которые она вела. Каждый – смелый, нестандартный, кричащий о таланте. Я почувствовал укол профессиональной гордости. И дикую, иррациональную ревность. Это всё она сделала без меня. Она стала собой – без меня.

Я долистал её личное дело до конца. Анкета. Семейное положение: «в разводе». Адрес проживания. Телефон. И последняя графа, которую я едва не пропустил. «Контактное лицо на случай чрезвычайной ситуации».

Артём Лазарев.

И номер его телефона.

Кто это, чёрт возьми, такой?

Я вбил имя в корпоративную базу. Главный инженер «Проект-Генезис». Фотография. Приятное, открытое лицо. Умные глаза за стёклами очков в тонкой оправе. Спокойная улыбка. Типаж «хорошего парня», от которого у меня всегда начиналась аллергия. Тот самый, который будет носить ей по утрам кофе с корицей и помнить дату знакомства её родителей.

И он – её контакт на случай ЧП. Человек, которому позвонят, если с ней что-то случится. Не лучшей подруге. Не родителям. Ему.

Планшет в моих руках угрожающе скрипнул. Холодная, тёмная ярость поднялась со дна души, затапливая всё. Это было хуже, чем ревность. Это было чувство осквернения. Кто-то чужой посмел занять моё место. Этот Лазарев… Он не просто коллега.

Я вспомнил, как она смотрела в сторону на той фотографии со стройки. С лёгкой, тёплой усмешкой. Она смотрела на него. Я был готов поставить на это весь свой холдинг.

Четыре года я тешил себя мыслью, что никого равного мне она найти не сможет. Каким же я был самонадеянным идиотом. Она не искала равного. Она искала другого. Противоположность. Тихую гавань после моего шторма.

И я не позволю ей бросить якорь в этой гавани.

Я снова набрал номер Стаса.

– Чего ещё? – отозвался он почти мгновенно.

– Пробей мне всё по этому Лазареву. Артём Лазарев. Главный инженер. Контакты, связи с Богатырёвой, соцсети, кредитная история, размер обуви, любимый сорт чая, кличка хомячка в детстве. Мне нужно знать о нём больше, чем знала его собственная мать.

В голосе Стаса послышался тяжёлый вздох.

– Марк, может, не надо? Ты же понимаешь, что она…

– Надо, Стас. И поставь за ней наружку на вечер. Ненавязчиво, профессионально. Хочу знать каждый её шаг, каждый вздох. Куда пойдёт, с кем встретится. Особенно, если этот кто-то будет Лазарев.

– Ты становишься параноиком.

– Я становлюсь информированным, – отрезал я. – И ещё. Завтрашнее совещание. Я хочу, чтобы Лазарев выступил первым. С полным отчётом по техническим расчётам «Атланта». Передай ему, чтобы готовился. Досконально. Пусть не спит всю ночь, но чтобы отчёт был безупречным.

На том конце провода повисла пауза. Стас всё понял.

– Ты собираешься его уничтожить, – это был не вопрос, а констатация факта. – Публично. На глазах у неё.

– Я собираюсь показать дилетанту его место, – уточнил я, глядя на фотографию «хорошего парня» на экране. – И показать ей, что её тихая гавань – это всего лишь лужа, которую я могу осушить одним щелчком пальцев. Она хотела войны? Она её получит. Но воевать я буду не с ней. Я буду уничтожать всё, что она успела построить вокруг себя за эти четыре года. Камень за камнем. Человек за человеком. Пока она не останется одна, посреди руин своей новой жизни. И тогда она поймёт, что единственное безопасное место для неё – рядом со мной.

Я снова посмотрел на её фотографию в личном деле. На её дерзкую, непокорную улыбку, которая бросала мне вызов даже с экрана.

Она – моя. Она просто ещё не поняла, что уже вернулась домой.

ГЛАВА 4

КАРИНА

– Двойной. Чистый. И не спрашивай, что случилось. Просто налей.

Слова вылетели из меня раньше, чем я успела отдышаться, захлопнув за собой тяжёлую дубовую дверь бара. Они прозвучали хрипло, как скрежет металла по стеклу, и повисли в полумраке, пропитанном запахом хмеля, дерева и чего-то неуловимо сладкого, похожего на сожжённый сахар.

Бар Ники «Пробирка» был моим убежищем. Моим персональным бункером. Небольшое подвальное помещение в старом московском переулке, с кирпичными стенами, уставленными сотнями колб, реторт и мензурок с разноцветными жидкостями, тусклым неоновым светом и лучшей музыкой в городе. Здесь пахло можжевельником, лаймом, пыльными книгами и свободой. Той самой свободой, которой меня сегодня так показательно и жестоко лишили.

А его хозяйкой была Вероника Смехова, моя лучшая, единственная и совершенно безбашенная подруга. Выслушав заказ, она не сдвинулась с места. Ника продолжала невозмутимо протирать бокал белоснежным полотенцем, и только её идеально выщипанная бровь медленно поползла вверх. Она окинула меня взглядом – от растрёпанных волос до сжатых в белые костяшки кулаков – и её губы, подчёркнутые вишнёвой помадой, скривились в знакомой, саркастичной усмешке.

– Богатырёв, значит, – констатировала она, а не спросила. – Я так и знала, что однажды эта фамилия снова принесёт тебе неприятности. Только думала, что это будет связано с разделом имущества, а не с нервным срывом посреди рабочего дня. Двойной, говоришь? Похоже, одним тут не обойдётся.

Она отставила бокал, её движения были точными и экономичными, как у хирурга. Повернувшись к полкам, уставленным батареей бутылок, подсвеченных изнутри тёплым янтарным светом, она взяла самую дорогую, ту, что мы открывали только по особым случаям. Сегодня, очевидно, был именно такой.

Я рухнула на высокий барный стул, чувствуя, как адреналин, державший меня на ногах последние полчаса, начинает отступать, уступая место липкому, тошнотворному страху. Моя крепость, которую я так тщательно выстраивала четыре года, кирпичик за кирпичиком, – рухнула. Не просто дала трещину, а разлетелась в пыль от одного его взгляда, от одного его голоса.

– Он купил «Проект-Генезис», – выдавила я, глядя на свои дрожащие руки, лежащие на прохладной медной поверхности стойки. – Он мой новый босс.

Ника поставила передо мной тяжёлый хрустальный стакан с щедрой порцией виски. Лёд тихо звякнул.

– Ну, поздравляю, – её голос был пропитан ядом. – Теперь ты официально рабыня Изаура. Или мне лучше поискать в гугле, как звали наложниц в гареме у султана? Уверена, у твоего бывшего амбиции где-то на том же уровне.

Я сделала большой глоток. Огненная жидкость обожгла горло, но принесла странное, извращённое облегчение.

– Хуже, Ник. Гораздо хуже.

И я рассказала ей всё. Про утреннее собрание, про его триумфальное появление, про ледяной ужас, сковавший меня при виде него. Про шёпот коллег за спиной. Про разговор в кабинете, который теперь был его кабинетом. Про контракт.

Когда я дошла до пункта о неустойке, Ника, до этого слушавшая меня с каменным лицом, присвистнула.

– Десять миллионов? Он что, купил тебя вместе с мебелью и фикусом в кадке? – она взяла мой стакан, плеснула туда ещё виски, не обращая внимания на мой слабый протест. – Это не контракт, Рина. Это акт купли-продажи. Он тебя не на работу нанял, он тебя купил. Со всеми потрохами. И сделал это так, что ты сама под этим подписалась.

Она была права. И от этой правоты хотелось выть.

– Я была такой дурой! – я ударила кулаком по стойке. Несильно, но стаканы на полке сочувственно звякнули. – «Плановое обновление трудовых соглашений в связи с реструктуризацией». Павел Игоревич так убедительно щебетал об этом неделю назад! Вся команда подписала, не глядя. Огромная кипа бумаг, мелкий шрифт… Кто вообще читает эту юридическую муть? Павел Игоревич уверял, что это простая формальность, и я, дура, ему поверила!

– Тот, кто хоть раз имел дело с Марком Богатырёвым, – отрезала Ника. – Ты забыла его главное правило, подруга? Он никогда не играет, если не может выиграть. И он всегда читает мелкий шрифт. Особенно тот, который пишет сам.

Она обошла стойку и села рядом, обняв меня за плечи. От неё пахло корицей и её любимыми духами с нотой горького апельсина. Запах дома. Запах безопасности.

– Что он сказал? Зачем ему это? – спросила она уже тише, без сарказма.

Я закрыла глаза, и его лицо снова встало передо мной. Слишком близко. Его стальные глаза, в которых плескалась тёмная, пугающая одержимость. Его губы, произносящие эти страшные слова.

– Он сказал… – мой голос сорвался, и я заставила себя говорить дальше, – …что я его болезнь. Его лекарство. И он пришёл забрать своё.

– Какая пафосная чушь, – фыркнула Ника, но её пальцы сжали моё плечо сильнее. – Прямо цитата из дешёвого романа для домохозяек. Ему не лекарство нужно, ему нужно эго своё потешить. Он не простил, что ты ушла первой. Такие, как он, не прощают. Они должны бросать сами. А ты сломала ему сценарий. Вот он и решил переписать пьесу заново, на своих условиях.

Может, она и была права. Но то, что я видела в его глазах, было страшнее уязвлённого эго. Это была одержимость. Холодная, расчётливая, всепоглощающая. Он не просто хотел вернуть меня. Он хотел сломать меня. Пересобрать заново по своему образу и подобию.

– Он подошёл так близко, Ник… я снова почувствовала его запах. Этот проклятый сандал и что-то ещё, горькое, как полынь. И я поняла, что моё тело – грёбаный предатель. Оно его помнит. Каждое прикосновение. Каждый шёпот. Оно откликнулось… И в этот момент я возненавидела себя почти так же сильно, как его.

– Так, – Ника решительно забрала у меня стакан. – Нытьё отставить. Включаем мозг. Он думает, что загнал тебя в угол. Отлично. Пусть пока так и думает. Но мы найдём выход.

Она спрыгнула со стула и начала мерить шагами крошечное пространство за баром, её короткая кожаная юбка вызывающе покачивалась в такт шагам. Её энергия была заразительной, как вирус.

– Итак, план действий следующий. Пункт первый: мы нанимаем труппу стриптизёров-карликов. Обязательно в костюмах гномов из «Белоснежки». И отправляем их к нему в офис в разгар совещания с инвесторами. Представляешь его лицо, когда Гном-Ворчун начнёт тереться ширинкой о его ботинок за пять тысяч евро? Пункт второй: я подкупаю его бариста, и трижды в день тот будет подсыпать ему в эспрессо мощнейший пурген. Пусть проводит свои гениальные совещания, сидя на фарфоровом троне. Пункт третий…

– Ника, остановись, – я не выдержала и рассмеялась. Впервые за этот бесконечный, кошмарный день. Смех получился хриплым, сдавленным, больше похожим на кашель, но он был настоящим. Он прорвался сквозь ледяную корку шока и ярости, которая сковала меня с той самой секунды, как Марк вошёл в нашу переговорную. – От твоих планов мести у меня скоро разовьётся паранойя и непереносимость лактозы. И гномов.