Захожу в подъезд. Холл пуст. Лифт везет меня наверх без остановок. Дверь в офис тихо закрывается, и меня обволакивает знакомая, почти стерильная тишина. Темноту рассеивают только мерцающие огни гирлянд.

Подхожу к панорамному окну. Внизу раскинулась Москва, холодная, сверкающая, безучастная. А я здесь. Одна. Но не одинока. Ставлю пакет на стол, достаю одну бутылку.

Три марципана лежат в коробке, как три мои проблемы: Денис, Катя, лишний вес. Сегодня я их съем.

А завтра… завтра начнется новая жизнь.

Решаю нести вино в комнату отдыха. Не очень хочу сталкиваться с боссом. Крадусь по коридору, как партизан, но на повороте врезаюсь в каменную грудь в дорогой рубашке.

– ААА! – подпрыгиваю, и бутылка выскальзывает из рук.

Славский отскакивает с проворством, которого я от него не ожидала. Бутылка бьется о ламинат, и по идеально чистому полу растекается алое бордо, в котором безмятежно лежат три марципана, как острова в кровавом море.

– Пухлякова, – босс смотрит то на меня, то на пол. – Вы сейчас либо пытались убить меня, либо устроить абстрактную инсталляцию на тему «Расплата за придирки».

– Я… это… – бессильно тычу пальцем в лужу, чувствуя себя полной идиоткой.

Славский смотрит на эту картину с тем же выражением, с каким изучал отчет с шрифтом Calibri.

– Пятно на ламинате, – констатирует ледяным тоном. Я готовлюсь к смерти. – К счастью, не на ковре. И должен признать, цвет… достаточно насыщенный. В следующий раз, если решите повторить перформанс, используйте белое вино. Оно менее маркое.

Он переступает через лужу и делает пару шагов к своему кабинету, потом останавливается и оборачивается. Его взгляд скользит по моему лицу, по бутылке, по жалким конфеткам в луже.

– Впрочем, раз уж процесс запущен и стратегический запас этилового спирта уничтожен… – Тихон Миронович делает паузу, и в его глазах мелькает что-то, отдаленно напоминающее понимание. – И раз вы все равно здесь… И я здесь… И учитывая, что вы слишком ценный сотрудник, чтобы позволить вам напиваться в одиночку…

Он открывает дверь своего кабинета и отступает на шаг, приглашая меня войти.

– У меня есть запасной вариант. Виски. Восемнадцать лет. Без марципанов, к сожалению. Заходите, Пухлякова. Один предновогодний тост… я думаю, мы можем себе позволить…

Глава 3

Тихон

Дверь тихо закрывается, отрезая нас от мира. Лера стоит на пороге. На ее лице написана вся история сегодняшнего краха. Но она не сломлена.

Именно это в ней меня всегда и бесило, и восхищало. Даже сейчас, когда она похожа на избитого, но не сдавшегося боксера в нелепом ярко-желтом платье.

Интересно, она понимает, что это платье – акт тихого безумия? Протест против моего белого и серого мира? Или просто лучший цвет, чтобы не раствориться в декабрьской слякоти?

– Проходите, – произношу, как всегда ровно. Я поворачиваюсь к бару, давая ей и себе секунду на то, чтобы стряхнуть оболочку «босса» и «помощницы». Сегодня эти роли не работают. – Все правила отменены. Ни работы, ни сроков. Только констатация фактов.

– Факты ужасны, – говорит она хрипло, принимая бокал. Ее пальцы касаются моих на долю секунды. Холодные, но с какой-то внутренней дрожью. Лера залпом выпивает половину, и я наблюдаю, как она зажмуривается от крепости напитка. Она и пьет так же, как работает – с максимальной, почти болезненной отдачей.

– Факт первый, – моя помощница плюхается в кресло, и подол ее платья вызывающе задирается. Она нарушает все мои пространственные кодексы. И смотрит на меня так, словно ждет, что я сделаю замечание. Не дождется. – Меня предали двое людей, которых я считала «своими». Факт второй: я последняя, кто об этом узнал. Факт третий: я теперь не знаю, кто я.

Вот это ложь. Она знает.

– Первые два факта – грязь на их совести, – говорю тихо. – Третий факт – заблуждение. Вы – единственный человек в радиусе пяти кварталов, который способен накануне Нового года заметить разнобой в шрифтах внутренней нумерации. Вы знаете, кто вы. Просто сегодня этот образ дал трещину. Это не кризис идентичности, Пухлякова. Это… усталость от необходимости быть идеальной.

Она смотрит на меня, и ее взгляд – будто луч света, выхватывающий из темноты все, что я пытаюсь скрыть. Как она это делает? Как заставляет меня говорить такие вещи?

– А вы не устали? Быть… этим? – Лера делает легкий жест рукой, очерчивая в воздухе контур моего кабинета, моей позы, меня самого.

Каждый день. С момента, как ты впервые вошла сюда год назад со стопкой бумаг и взглядом, полным дерзкой готовности переделать весь мой мир под себя.

– Это не усталость, – отвечаю, отводя взгляд к окну. Сказать правду? Сказать хоть раз в жизни правду, не обернутую в профессиональную оболочку? – Это привычка. Защитный механизм. И он дал сбой. Год назад.

Взгляд Леры меняется. Да, ты все правильно поняла.

– Что случилось год назад? – шепчет, облизывая сочные губы.

Я позволяю себе, наконец, смотреть. Не оценивать или анализировать – смотреть. На распущенные волосы, которые Лера обычно собирает в безупречный пучок, или высокий хвост.

На размазанную тушь, которая делает ее глаза огромными. На полные губы, сжатые так, словно все еще держат внутри крик. На линию плеч, открытых этим дерзким платьем, на мягкий изгиб груди, на руки, сжимающие бокал.

Боже, она прекрасна! Не «симпатична». Не «привлекательна». А прекрасна той самой неидеальной, живой, мятежной красотой, которую моя упорядоченная душа всегда отрицала и безумно жаждала.

– Год назад ко мне на собеседование пришла женщина в ярко-желтом костюме и с глазами, полными такого огня, что я тут же решил: «Нет. Слишком много. Она разрушит все процессы». А потом я увидел, как она навела порядок в хаосе расписания за два часа. Как поспорила со мной насчет формата презентации, не боясь. И понял, что хочу видеть этот огонь каждый день. Хочу, чтобы он жёг и меня тоже. Это и случилось. Он жёг. Каждый день.

Снимаю очки, поднимаюсь с кресла. Мир чуть размывается, но Лера становится только четче, реальнее.

Она медленно встает. Платье шуршит, облегая каждую линию ее бедер, тонкой талии. Господи, она вся – вызов моему порядку, холоду, одиночеству. Лера подходит, и я чувствую ее тепло, запах духов, виски…

– И что теперь? – шепчет, вновь проводя язычком по своим аппетитным губам. – Процесс горения вышел из-под контроля?

– Он вышел из-под контроля в ту самую секунду, когда я сказал: «приняты на работу», – роняю я. Поднимаю руку и касаюсь ее щеки. Кожа нежная, горячая. Лера замирает, прикрывает глаза, и ее ресницы слегка трепещут. Я хочу запомнить это. Момент падения всех барьеров.

– Я, наверное, уже уволена… босс… – выдыхает, но ее губы касаются моей ладони. Легкое, почти невесомое прикосновение, от которого по спине пробегает электрический разряд.

– Нет, – хриплю возбужденно. – Вы… повышены. До единственного человека, который имеет право разрушать меня. И до единственной женщины, которую я хочу видеть не в рабочем костюме. Вообще… ни в каком костюме.

И я целую ее.

Это не поцелуй. Это падение в пропасть, к краю которой я подбирался целый год. Ее губы мягкие, сладкие и в то же время соленые от пролитых слез.

Я не осторожничаю. Пью Леру, с жадностью утоляя жажду, о которой даже не подозревал. Проскальзываю пальцами в ее волосы, натягиваю на кулак. Властно притягиваю девушку ближе, стирая последние миллиметры.

Лера издает тихий стон и отвечает с той же яростью. Руками вцепляется в мои плечи. Ее пальцы впиваются в ткань пиджака, сминают ее.

Ее тело невероятное: пышное, податливое, и я чувствую каждый изгиб, каждую линию… мягкость груди, упругость бедер. Она – совершенство. Женщина в ее самом щедром, желанном воплощении.

Я отрываюсь от губ Леры, чтобы перевести дыхание, и мои поцелуи спускаются ниже. К трепетной коже шеи, к тому месту, где бьется жилка.

Моя помощница запрокидывает голову, открываясь, и впивается пальцами в мои волосы, не позволяя отдалиться. Ее дыхание учащенное, горячее, каждый выдох… мое имя…

–Тихон Миронович, – стонет Лера.

– Просто Тихон… – рычу, стягивая лямки ее платья и открывая взору шикарные пышные полушария.

Я роняю Леру на диван, и ее тело, горячее, живое, пылающее, становится единственной реальностью в этом мире.

Мы целуемся отчаяннее, и в этом поцелуе нет больше ни прошлого, ни будущего.

Есть только жар, вкус, яростная потребность и тихий нарастающий гул крови в висках, который заглушает всё…

Глава 4

Осип

Тридцатое декабря. Офис погрузился в предпраздничную спячку. Все сотрудники отправились по домам готовиться к Новому Году с родными и близкими. Все, кроме меня.

Откидываюсь в кресле, смотрю на темнеющее небо за окном. Вроде бы всё идеально: карьера, деньги, внешность, нескончаемая вереница красивых ухоженных женщин.

Но каждая новая встреча, каждый новый роман оставляет во рту один и тот же сладковатый привкус разочарования. Работа, тусовки, случайный секс, снова работа. Замкнутый круг, в котором я кручусь, как белка в колесе, уже не понимая зачем.

– С Нового года всё изменится, – проносится в голове. Я не знаю, как именно. Но эта бесконечная игра в совершенную жизнь меня душит. Нужно что-то настоящее. Хоть одна искренняя, невыдуманная эмоция.

Дверь распахивается без стука. Входит Олеся. Моя секретарша. И по совместительству любовница последних месяцев. В её глазах привычный хищный блеск.

– Ось, ты один? Идеально, – произносит сладко. Она подходит, обвивает мою шею руками, прижимается всем телом. От неё пахнет дорогими духами и ложью. – Давай начнём праздник пораньше. Я соскучилась.

Её прикосновение, ещё недавно вызывавшее хоть какую-то реакцию, теперь кажется липким и фальшивым. Я мягко, но твёрдо снимаю её руки с плеч.

– Всё, Олесь. Хватит. Между нами все кончено.

Она замирает. Притворная нежность слетает с её лица, как маска.

– Что? Осип, не шути так.

– Я не шучу. Я знаю про менеджера из «Альфы». И про того клиента, которого ты «консультировала» на прошлой неделе до трёх ночи. Всё. Игра окончена.

Её лицо искажается. Глаза вспыхивают настоящей яростью.

– Ага, знаешь! И что с того? – переходит на визг. – Ты думал, я буду сидеть и ждать твоих милостей, пока ты развлекаешься? Ты сам такой же! Весь офис говорит о твоих похождениях!

Олеся не сдерживается. Её истерика – это спектакль, но в нём есть доля правды. Правды о нашей общей пустоте. Леся хватает с моего стола тяжёлый хрустальный бокал и швыряет в меня.

Я инстинктивно уклоняюсь. Бокал с грохотом разбивается о стену, рассыпаясь тысячей бесполезных осколков. Потом Олеся смахивает со стойки бутылку дорогого коньяка. Хлюпая янтарной жидкостью по ковру, она вываливает содержимое моего мини-бара.

– Да, они меня трахали! – кричит, задыхаясь. – И что? Терпеть твоё снисходительное внимание было невыносимо! Ты пустой, Осип! Красивый, успешный и абсолютно пустой!

Подхожу к ней, не обращая внимания на хруст стекла под ботинками. Беру её за локоть, не давая размахнуться. Говорю тихо, но так, что любовница замирает.

– Знаешь, в чем между нами разница, Лесь? Я могу быть кем угодно, но у меня есть правило. Я никогда не изменяю женщине, с которой встречаюсь. Сначала честное расставание. Потом что угодно. Твоё правило – брать всё и сразу. Мы из разных миров. Убирайся. Ты уволена. После праздников можешь не выходить.

Она вырывается. Её взгляд полыхает ненавистью. Леська что-то ещё выкрикивает, хлопает дверью так, что дрожат стёкла. Но её слова до меня уже не долетают.

В кабинете воцаряется тишина, нарушаемая только шумом города за приоткрытым окном. Её сменяет знакомая давящая пустота, усугублённая хаосом и запахом спиртного. Я смотрю на осколки на полу. В каждом искаженно отражается свет. Как моя жизнь – яркие, но бессмысленные осколки.