Он притормаживает у старого железнодорожного переезда, косится в зеркало на прыгающую через рельсы фигуру в темном одеянии. Скульптура в багажнике дрожит, качается, чуть заваливается на бок, а затем выравнивается. Шины сцепляются с гладким покрытием, квартет заводит новую мелодию, дорога петляет все выше.

В глубине его сознания вновь всплывает воспоминание о безвоздушной атмосфере закусочной, которой никогда не существовало, и в нем, в этом воспоминании, зреет что-то странное. Печка в пикапе включена, но Ларк все равно чувствует, как его охватывает дрожь. В голове эхом отдаются упругие прыжки попрыгунчика Бетси. Ларк прибавляет громкость. Ручей уже давно закончился, с пассажирской стороны видна лишь гранитная стена скалы. Слева же от Ларка, за ограждением, виднеется чаща обрыва, усаженная вечнозелеными растениями.

Квартет сменяется звонком телефона. Ларк смотрит на дисплей на приборной панели – Аша Бенедикт – и, нажав на кнопку на руле, включает телефон.

– Вообще-то у нас для этого есть специально обученные люди. – В голосе его агента проклевываются нотки, напоминающие о буйной молодости в Статен-Айленде – соло скрипки в симфонии манер, полученных в Сохо. Это тоже вариант крутизны: сталь, спрятанная в меде. – И ты мне за это деньги платишь.

– Да мне не сложно, – говорит Ларк. – Полчаса всего проехать.

– Между прочим, эти клиенты – профессионалы в области непосредственной работы с предметами искусства. У них куча специальных транспортных средств, упаковки и обертки. Они посвятили всю свою жизнь тому, чтобы сохранить в целостности произведения искусства, которые являются предметами роскоши и которые обычные коллекционеры только в белых перчатках в руки берут.

– Я тоже могу надеть перчатки.

– Не смешно. Твоя карьера не существует сама по себе, Ларк. Я о ней забочусь. И на нее надо смотреть со стороны – или ты думаешь, что Герхард Рихтер^[6] сам разъезжает по округе, развозя свои работы? Заворачивает их в пупырчатую пленку, кладет в коробку «Амазона» и отвозит братьям Кох на своем пикапе?

– Герхарду Рихтеру сто лет. Во-первых, ему бы не стоило садиться за руль.

– А вдруг ты что-нибудь повредишь в скульптуре?

– Я же сам ее в пикап поставил. И она не из цельного куска стали состоит, она собрана из всего подряд. Так что весит всего пятьдесят фунтов.

Им овладевает отстраненность. Вот он едет через горный перевал, который старше любого человека. А его агент тем временем сидит на стуле фирмы Eames. В галерее Аши звучит музыка и прохладные звуки синтезатора льются через колонки в пикап. Здесь же, в горах, лишь тускло поблескивает придорожный лед. На дорогу в любой момент может выскочить олень. Ларк стискивает руль, ожидая, когда дорога в очередной раз резко вильнет, и даже чуть этим наслаждаясь. Олень так и не появляется.

– Дело в том, – говорит Аша, – что мои логисты никогда не опаздывают. А вот ты умудрился.

– Я ходил на обед с сестрой.

– Мило.

– Послушай, Аша, этот твой покупатель до охренения богат и живет в какой-то жопе мира. Плюс сегодня суббота. Думаешь, у него какие-то другие планы на день? Он сидит в своем бункере, читает какую-нибудь Айн Рэнд и размышляет, скоро ли сработают Часы Судного дня – или что-нибудь вроде этого. – Аша издает хриплый, ни к чему не обязывающий звук. Ларк бросает взгляд на лежащую на пассажирском сиденье, рядом с ним, коробку с подарком Бетси – он пока что ее не раскрыл: так, бросил в пикап, особо не задумываясь. Красные глаза эльфов кажутся скорее обкуренными, чем злобными. – И вообще, откуда ты узнала, что я опаздываю?

– Потому что я знаю тебя, Ларк. Я знаю тебя с тех пор, как ты рылся на свалках, разыскивая старые ржавые бамперы от «Шевроле» и вырабатывал естественный иммунитет к столбняку.

– Я до сих пор лично собираю все материалы для статуй. Или думаешь, у меня тут куча стажеров?

Агент вздыхает. В галерее слышится приветствие – кто-то пришел. Ларк представляет, как где-то там начинают сыпаться воздушные поцелуи, раздаваемые так, чтобы ни в коем случае не задеть ничьи прекрасные скулы.

– Не надо переживать, что твой успех превратит тебя в тряпку лишь потому, что это мне надо, Ларк. Уверяю тебя, твоя никчемная репутация синего воротничка не пострадала. Ты как был моим Раушенбергом* в спецовке, так им и останешься.

– Прибереги свои комплименты для «Арт-форума». – Ларку бросается в глаза самодельная вывеска – лакированное дерево, вытравленные и выжженные буквы: «Частная территория». Он резко сворачивает налево, на дорогу из гравия. Укутанную в саван скульптуру начинает бросать из стороны в сторону: – Слушай, Аша, мне пора. Я уже приехал.

– Покупателя нет. Я поэтому и звоню.

Ларк мельком видит меж толстых сосен каменный особняк в дореволюционном стиле – или, по крайней мере, нечто похожее.

– Что?

– Этот твой «человек без планов на день», очевидно, решил забросить свои объективистские удовольствия по заветам Айн Рэнд. Но его помощник на месте – он осмотрит работу, заберет и оплатит. Он ждет тебя рядом с гаражами, там, где дорога виляет подковой. Зовут Брандт Гамли.

– Серьезно? Что за дурацкое имя.

– Ну, не все же могут себе позволить называться Ларком.

– Может, он на Гама откликается?

– Я, когда увижу, что перевод прошел, напишу тебе. Пока не получишь сообщение, не уходи.

– Я не первый раз этим занимаюсь, Аша.

– Постарайся вести себя профессионально.

Деревья расступаются, гравий плавно сменяется асфальтом – кажется, что эту дорогу проложили совсем недавно. Ларк следует по плавному подковообразному изгибу, и дом наконец полностью проявляется перед ним.

– Я даже рубашку заправлю. – Ларк любуется странным великолепием жилища.

Аша завершает разговор, и струнный квартет галопом врывается в пикап через колонки. Ларк разворачивает машину, медленно проезжая по длинной дороге. Гаражей всего четыре, построены они в том же стиле, что и дом: из продолговатых разноразмерных камней, соединенных цементом, а двери выкрашены в ярко-голубой спортивный цвет. Непогода пока не повредила стен: дом построен не больше десятилетия назад: какая-то важная шишка решила обналичить деньги и поселилась в уединении в Катскилле.

Ларк останавливается на самом изгибе подковы, между гаражами номер два и три, и глушит двигатель. Брандта Гамли нигде не видно. Взгляд скульптора скользит по дому. Каменная часть здания – вполне ожидаемо – ничем не примечательна: да, она огромна, но величественный фасад вполне бы уместно смотрелся в каком-нибудь ухоженном переулочке: в двенадцати одинаковых окнах виднеется по свече, мрачные колонны портика обвивает плющ. Картинка с рекламы комфортного жилья, а не пропаганда утонченной эксцентричности.

Эксцентричность проявляется за счет задней части здания: за домом поднимается склон горы, поросший оттеняющим эвкалиптовую синеву поздне-зимнего неба густым каскадом зеленого леса. Отовсюду выглядывают какие-то окна, странные опоры, входы в хоббичьи норы – и все это словно переосмыслено каким-то скандинавским модернистом. В их размещении нет никакой логики – насколько способен зацепиться глаз, видна только верхушка архитектурного айсберга, поднимающаяся вверх по склону. У Ларка складывается впечатление, что причудливый дореволюционный каменный дом – это лишь модель, гостиная, предназначенная исключительно для приема гостей. Настоящее жилище – втиснутая в склон горы котловина. Его слова о бункере оказались правдой – просто он не мыслил достаточно масштабно.

Этот столь разнящийся дизайн невольно напоминает ему о времени, когда Ларку было всего семнадцать и один богатый старик нанял его и Круппа поработать летом. Нужно было расчистить заросший двор, запущенный настолько, что при одном взгляде на него сразу приходили на ум мысли о тридцати семи кошках и заставленном безделушками доме. На заднем дворе стояла пристройка – больше садового сарая, но меньше домика дворницкой. Старик, чье имя Ларк сейчас не мог вспомнить, утверждал, что из основного дома в пристройку ведет туннель. Каждый день, принося кувшин приторно-сладкого лимонада, хозяин дома спрашивал, не хотят ли Ларк и Крупп полюбоваться на этот самый туннель.

«Нет уж, увольте. Заканчиваем работу и сваливаем отсюда».

Ларк вспоминает, что они еще и облицовку дома у этого старого ублюдка вымыли. Грязь осыпалась мокрыми полосами. Осадочные породы, оставленные сотнями бурь.

– Ну и где же Брандт Гамли? – говорит он вслух. – Мистер Гамли. Брандт.

Поразмыслив, он решает, что, пока ждет, можно достать из пикапа скульптуру. Ларк ерзает на сиденье, расстегивая ремни, и внезапно замечает подарок Бетси.

– А, на хер все это, – бормочет он и срывает оберточную бумагу с изображением обкуренного эльфа. Под ней – картонная коробка. Ларк переворачивает ее, рассматривает со всех сторон. Вроде ничего. И все же ее стоит проверить с ювелирной тщательностью. Один раз он уже прокололся, когда много лет назад Бетси подарила ему какой-то пустяк, и, лишь после того, как он выбросил коробку, очень похожую на нынешнюю, сестра проговорилась, что настоящий подарок был спрятан между гофрированными картонными стенками. Пришлось вытаскивать коробку из мусорной урны и потрошить перепачканный картон, чтобы найти спрятанное. Но после того, как он обнаружил то, что искал, подарок стерся из реальности вместе с воспоминаниями о том, что же это было, и теперь в памяти застрял лишь сам акт извлечения влажной и вонючей коробки из пластикового контейнера, стоящего в конце дорожки.

Вспоров перетянувший коробку скотч зубьями ключа, Ларк открывает подарок. Наружу вырывается неприятный запах – словно намек на надвигающуюся тошноту.

Внутри маленький предмет. Ни ваты, ни пенопласта, ни вдавленной по форме упаковки. И все же, когда Ларк тряс коробку, эта штуковина почему-то не гремела. Он встряхивает коробку снова и понимает, что этот предмет вообще не движется.

– Твою мать, Бетси. – В животе оседает кислый жар, словно Ларк только что наелся тухлых моллюсков.

Он даже не может хорошенько рассмотреть, что это. Подарок размером со спичечный коробок, но что-то словно препятствует попыткам подробно его разглядеть.

Это нечто могло бы быть нарисовано на картоне – это бы объясняло, почему оно ничего не весит. У Ларка кружится голова. Объект словно превращает воздух – да и все окружающее его пространство – в нечто призматическое. Он чуть наклоняет коробку, почти что ожидая увидеть неровный след остаточного изображения, какое-то голографическое заикание, но вместо этого восприятие наконец догоняет зрение, и он понимает, что смотрит на реальную модель того, что держала женщина в красном платье.

Спертый воздух, затерявшейся на задворках реальности забегаловки, превращает пластиковую внутренность пикапа в воздушный шлюз, напрочь отсекающий все звуки. Ларк делает глубокий вдох, изо всех сил набираясь решимости. Он собирается прикоснуться к подарку, он уже готов к этому. Ларк не собирается брать его в руки, просто хочет коснуться его пальцем. Он должен знать, каково это – чувствовать, что этот предмет то ли взят с картины Бетси, то ли послужил для нее источником вдохновения. Эта вещь кажется такой… земной, такой эластичной, такой филигранной – и одновременно твердой. Она сшита вручную? Она… дрожит?

Ларк кладет ладонь поверх открытой коробки, как фокусник, изготовившийся показать иллюзию. От близости к объекту кишки словно скручиваются, как мокрая тряпка. В какой-то миг этот предмет кажется старинными карманными часами, а через миг – промокшим коробком спичек, раздувшимся от влаги.

– Ты просто чудо, Бетси, – хрипло бормочет он. Проводит тыльной стороной ладони по лбу, вытирая пот. Стискивает зубы и опускает руку. Перед глазами все плывет. Пикап затуманивается. Краем глаза Ларк замечает мужчину в костюме середины прошлого века и фетровой шляпе, элегантного и одинокого. Рядом – продавец в накрахмаленной белой одежде, застывший за стойкой.

За окном закусочной вечно пустая улица. Городской вакуум. Безмолвная пустота.