– Если мы обратимся к истории, то обнаружим, что со временем в математике происходили изменения. Первый этапом было открытие анализа бесконечно малых величин. Собственно, именно с того времени и существует современная математика в широком смысле этого слова, противостоящая традиционной греческой математике. Появились новые области исследований, после чего развитие науки пошло не столько по линии углубления, сколько по линии расширения. Такова была математика в восемнадцатом веке. А в девятнадцатом начался новый этап. В наши дни в математике тоже происходят стремительные изменения. Представителем новейшего этапа можно считать Гаусса. Г-а-у-с-с. И если время стремительных перемен мы обозначим как переломное, то сейчас мы переживаем момент великого перелома.

Все им сказанное не могло послужить основой сюжета и вообще никуда не годилось. Тем не менее младший брат был очень горд собой. «Вот, сумел-таки задать тон», – втайне радовался он.

– Та математика, которая существовала раньше, с ее бесконечными премудростями и нагромождением теорем, зашла в полный тупик. Она свелась к бессмысленной зубрежке. И именно наш старик-профессор взбунтовался и провозгласил свободу математики. Выдающаяся личность. Будь он сыщиком, мгновенно бы раскрывал самые запутанные преступления, ему достаточно было бы один только раз обойти место происшествия. Такой умный старик. Так или иначе, как говорил Кантор… – Тут он опять взялся за свое. – В математике главное – свобода. И это точно. Слово «свобода» появилось в японском языке как перевод немецкого Freiheit. Судя по всему, сначала оно употреблялось в политическом смысле и по значению не всегда совпадало с немецким Freiheit. Freiheit означает «свобода», «непосредственность», «отсутствие ограничений». В обыденной жизни можно найти немало примеров того, что не является Frei – «свободным». Их даже слишком много, поэтому не так-то просто подобрать что-нибудь конкретное. Вот, например, номер нашего телефона 4823, но мы пишем его с запятой между третьим и четвертым разрядом, то есть 4,823. А вот если бы мы жили в Париже, то он писался бы 48–23, что на самом деле выглядит куда как проще, но мы все равно вынуждены ставить запятую после третьего разряда, и это уже само по себе является определенным проявлением несвободы. Так вот, наш старик-профессор стремится искоренить подобные дурные условности. Выдающаяся личность. Еще Пуанкаре говорил, что только истинное достойно любви. И это точно. И если ты, посвятив себя поискам истинного, сумел дать этому истинному краткую и точную формулировку, этого достаточно. Ничего лучшего и быть не может.

Да уж, какое там сочинительство! Собравшиеся только переглядывались, не зная, что и сказать. А младший, не обращая на них внимания, продолжил излагать свою точку зрения:

– Прошу прощения, возможно, вам все это покажется пустой схоластикой, но в последнее время я штудирую введение в математический анализ, и кое-какие положения постоянно вертятся в голове, к примеру, мне хочется рассказать вам о числовых рядах. Есть два вида рядов – двойные ряды и бесконечные ряды. Если бы я изобразил, как это выглядит, вы бы сразу поняли, о чем идет речь. Короче говоря, есть французский метод, а есть немецкий. Приводят они к одним и тем же выводам, но французский метод более рационален и общедоступен. При этом, как ни странно, авторы современных учебников по математическому анализу, словно сговорившись, берут за основу немецкий метод. Очевидно, в следовании традициям есть что-то религиозное. И эта религиозность проникает в мир математики. Что совершенно неприемлемо. Вот почему наш старик-профессор стал на путь искоренения подобных традиций.

Младший брат явно воодушевился. Остальные совсем заскучали, только он один, словно беря пример с профессора, все более и более распалялся и, не обращая ни на кого внимания, продолжал разглагольствовать.

– В последнее время принято начинать изучение математического анализа с теории множеств. В связи с этим тоже возникает масса вопросов. К примеру, если говорить об абсолютной сходимости, то этот термин в старину употреблялся в том случае, когда общая сумма не зависела от ряда. Существует противоположный термин – условная сходимость. В настоящее время он употребляется в тех случаях, когда речь идет о сходимости ряда, составленного из абсолютных величин. И когда сам ряд сходится, а ряд, составленный из абсолютных величин расходится, можно просто поменять порядок членов ряда, и tendенцировать его к любой наперед заданной сумме, то есть limitу, – в результате получается сходящийся ряд, составленный из абсолютных величин, и этого довольно.

Тут он почувствовал, что теряет нить своих мыслей. «Вот незадача! А ведь в моей комнате на столе лежит книга Такаги-сэнсэя^[10]…» – подумал он, но не мог же прямо сейчас идти за ней. А ведь в этой книге все так подробно описано… Ему захотелось плакать, он потерял дар речи, его бросило в дрожь, и он визгливо выкрикнул:

– Короче говоря…

Все остальные опустили головы и захихикали.

– Короче говоря… – теперь он почти плакал, – когда речь заходит о традициях, то очень часто не обращают внимания на довольно-таки существенные несуразности, а ведь часто проблемы возникают из-за самых ничтожных мелочей. Хотелось бы, чтобы была создана общая теория математического анализа, основанная на более свободных принципах и рассчитанная на простых людей, обладающих лишь самыми элементарными знаниями.

Вот вздор! На этом младший завершил свое повествование. У всех присутствующих испортилось настроение. О продолжении этой истории не могло быть и речи. Все невольно задумались.

Старшая сестра, особа весьма сердобольная, поспешила спасти положение и прийти на помощь младшему брату. Взяв себя в руки и с трудом сдерживая душивший ее смех, она неторопливо начала рассказывать:

– Как уже только что было сказано, этот старый профессор всегда ставил перед собой возвышенные цели. А их достижение сопряжено со многими трудностями. Это как теорема, в справедливости которой не возникает абсолютно никаких сомнений. Люди считали его чудаком, оригиналом и избегали общения с ним. Естественно, иногда на него нападала тоска одиночества. Вот и в тот вечер он взял трость и, чтобы хоть как-то развеяться, отправился прогуляться по Синдзюку. Происходило все это летом. Вокруг толпились люди. Профессор был в поношенной юкате, концы завязанного под самой грудью пояса болтались сзади, напоминая мышиные хвосты, – словом, вид у него был жалкий. К тому же он сильно потел, а носовой платок забыл дома, отчего выглядел еще более скверно. Сначала он утирал пот рукой, но справиться с ним таким образом было невозможно. Пот градом катился по лбу, струился по носу и по вискам, заливал лицо, стекал по подбородку на грудь, казалось, будто на голову опрокинули горшок с камелиевым маслом, и профессор не знал, что и делать. В конце концов он поспешно вытер лицо рукавом, потом, пройдя несколько шагов, потихоньку, чтобы никто не видел, сделал это еще раз, в результате оба его рукава быстро промокли до нитки, как будто он попал под ливень. Профессор вообще-то был от рождения человеком терпеливым, но тут и он растерялся и решил зайти в первый попавшийся пивной бар. Там он устроился рядом с вентилятором, выбрасывающим тепловатые струи воздуха, и пот перестал лить. В баре было включено радио, по которому как раз передавали лекцию о современном положении. Прислушавшись, профессор сообразил, что голос лектора почему-то ему знаком. «Неужели это…» – подумал он, и в самом деле, после окончания передачи диктор назвал хорошо знакомое ему имя, почтительно добавив к нему «его превосходительство». У профессора возникло чувство, что слух его осквернен, ему захотелось как следует промыть уши. Этот человек учился вместе с профессором сначала в лицее, потом в университете, он всегда был человеком предприимчивым и теперь занимал высокий пост в Министерстве культуры, профессор иногда сталкивался с ним на встречах бывших однокашников или еще где-нибудь, и тот всегда смотрел на него свысока, считая неудачником. Он непрерывно изрекал пошлости и банальности, отпускал дешевые вульгарные остроты, причем окружающие, хотя им совершенно было не смешно, жадно ловили каждое его слово, радостно смеялись и едва ли не аплодировали. Однажды профессор возмущенно вскочил и хотел было уйти, но тут же наступил на упавший со стола мандарин, раздавил его, от неожиданности издал донельзя жалкий вопль, так что все присутствующие схватились за животы от смеха. Словом, праведный гнев профессора имел весьма печальные последствия. Однако профессор не смирился. Когда-нибудь ему удастся отлупить этого типа как следует. И услышав теперь по радио его противный хриплый голос, профессор окончательно вышел из себя. Он стал нервно большими глотками пить пиво. И его сразу же развезло, он всегда быстро хмелел. Тут в бар вошла девушка, торгующая на перекрестке бумажками с предсказаниями.

– Эй, пойди-ка сюда! – тихим ласковым голосом позвал ее профессор. – Сколько тебе лет? Тринадцать? Вот как… Значит, лет через пять, или даже через четыре… Впрочем, нет, скорее через три, ты станешь невестой. Хорошо! Если к тринадцати прибавить три, сколько получится? А?

Да, в пьяном виде даже наш профессор делался совершенно несносным. Он так настойчиво приставал к девочке со своими шутками, что в конце концов ему пришлось купить у нее предсказание. Профессор никогда не был суеверным. Но тем вечером, может быть, отчасти из-за услышанного по радио, может быть оттого, что он просто расслабился, ему вдруг пришло в голову, что неплохо было бы попытаться узнать, чем кончатся его исследования и что вообще готовит ему судьба. Когда человека начинают преследовать неудачи, ему всегда хочется уцепиться за какое-нибудь предсказание. Как это ни печально. Предсказание было написано симпатическими чернилами. Профессор зажег спичку, аккуратно поднес ее к бумажке с предсказанием, и уставился на нее вытаращенными хмельными глазами. Сначала возникло что-то вроде узора, и он занервничал было, но постепенно знаки обрели четкость, и на бумаге проступила фраза, написанная в старинном стиле. «Согласно желаниям», – прочел он.

Профессор расплылся в улыбке. Впрочем, нет, это не то слово. Скорее он издал что-то вроде нервного и довольно-таки вульгарного смешка, характерного для лиц профессорского звания, потом, резко вытянув шею, обратил взор на сидевших вокруг пьянчужек, но никто из них не пожелал с ним общаться. Однако профессора это не обескуражило, он счел необходимым поставить в известность всех присутствующих: «Ха-ха, нет, вы представляете? “Согласно желаниям”. Хэ-хэ, простите…» В конце концов, ощущая возродившуюся уверенность в себе, он неторопливо вышел из бара.