По улице тянулся бесконечный людской поток. Толкаясь и натыкаясь друг на друга, обливаясь потом, люди шли и шли куда-то, просто так, ни на что не обращая внимания. Причем никакой определенной цели ни у кого не было, им всего лишь наскучило сидеть дома и, смутно надеясь на что-то, они выходили на улицу и шли по ночному Синдзюку. Но сколько ни слонялись они взад-вперед, ничего хорошего в их жизни не происходило. Ясное дело! Но человек, у которого есть хоть слабая надежда на счастье – уже счастлив. Это должно быть понятно всем, в нынешнем мире живущим. Выпущенный вращающейся дверью из бара профессор, пошатываясь, вышел на улицу, где тут же примкнул к веренице томящихся от скуки городских перелетных гусей, они с готовностью приняли его в свои ряды, и он, подхваченный и стиснутый ими, поплыл куда-то вперед по течению. Надо сказать, что в ту ночь профессор был едва ли не единственным среди этой толпы человеком, уверенным в себе. И вероятность того, что он найдет счастье, у него была наивысшей. Иногда ему что-то вдруг вспоминалось, и он улыбался или задумчиво кивал сам себе, иногда с серьезным видом пожимал плечами, и лицо его приобретало суровое выражение, иногда начинал что-то неумело насвистывать, как какой-нибудь озорной мальчишка… Так он шел и шел вперед, пока на него не натолкнулся какой-то студент. Ничего удивительного. В такой толпе мудрено ни на кого не натолкнуться. Ничего особенного. Студент прошел мимо. Но через некоторое время на профессора натолкнулась какая-то красивая барышня. Тоже вполне естественно. В такой толчее постоянно кто-то с кем-то сталкивается. Ничего особенного. Барышня прошла мимо. Счастье где-то задерживалось. Перемены обрушились на него сзади. Неожиданно кто-то легонько ударил профессора по спине. На этот раз это было не случайно…

Все это старшая сестра проговорила, не поднимая глаз, потом поспешно сняла очки и принялась старательно протирать стекла носовым платком. Такая уж у нее была привычка, она делала это всегда, когда смущалась. Настала очередь среднего брата.

– Ну, я не очень силен в описаниях. Ну, да ладно, нет ничего невозможного. Просто сегодня у меня что-то нет настроения… Попробую закончить по возможности кратко.

Вот уж самодовольный тип!

– Профессор оглянулся: за спиной у него стояла полная мадам лет эдак сорока. На руках она держала маленькую собачку с забавной мордочкой. И завязался между ними такой разговор:

– Ты счастлив?

– Да, все прекрасно. После того, как я расстался с тобой, все у меня хорошо, все идет согласно желаниям.

– Вот черт, неужели ты завел себе молодуху?

– А что, нельзя?

– Конечно, нельзя. Разве ты не обещал мне клятвенно, что как только я брошу собак, то в любое время смогу вернуться к тебе?

– Но ты ведь не бросила. Эта собака тоже ужасная. Просто ужас! Такое впечатление, что она питается куколками бабочек. Какое-то чудище! Просто тошнит!

– Нечего так бледнеть! Эй, Про, он говорит всякие гадости в твой адрес. Погавкай-ка на него! Ну-ка, давай, скажи «гав-гав»! Погавкай!

– Хватит, прекрати! Ты все так же невыносима! Когда я с тобой разговариваю, у меня всегда мурашки по спине бегают. Про. Что это еще за Про? Неужели нельзя было найти более приличное имя. Ты просто неграмотная дура. Мочи нет терпеть.

– А что тут плохого? Про – это сокращенно от «профессор». Я назвала его так, потому что скучала по тебе. Разве это не трогательно?

– Мочи нет терпеть!

– Ой, ой, как же ты все-таки сильно потеешь. И разве можно вытираться рукавом, это неприлично. У тебя что, платка нет? Твоя нынешняя жена такая бестолковая? Когда летом выходишь из дома, надо иметь при себе три платка и веер. Я никогда этого не забывала.

– Не придирайся, семья это святое. Неприятно такое слышать.

– Извини. А, вот тебе платок. Я его тебе дарю.

– Спасибо. Не премину воспользоваться.

– Ты стал совсем чужим человеком.

– Когда люди расстаются, они становятся друг другу чужими. А платок все тот же… Или нет, он пахнет собакой.

– Нечего сваливать вину на других. Ты ведь наверняка помнишь. Правда ведь?

– Вздор! Ты просто не умеешь себя вести.

– Да ну? Кто это не умеет себя вести? А что, твоя нынешняя женушка нянчится с тобой, как с ребенком? Хватит! В твои годы пора быть умнее. Она тебя не любит. Небось, утром, еще лежа в постели, просишь ее надеть на тебя таби?

– Не придирайся, семья это святое. Я вполне счастлив. Все у меня в порядке.

– И по утрам ты все так же ешь суп? Яйцо одно кладешь? Или два?

– Два. Иногда даже три. Ни в чем себе не отказываю, не то что при тебе. Знаешь, теперь мне кажется, что во всем мире нет женщины сварливее тебя. И почему ты все время меня бранила? Я чувствовал себя нахлебником в собственном доме. Лишнюю пиалу риса попросить боялся. Правда. А ведь в то время я занимался очень важными исследованиями. Но этого-то тебе не понять. Тебя занимало другое – в каком состоянии пуговицы у меня на жилетке, куда я бросаю окурки… Ты пилила меня с утра до вечера, и я не мог толком заниматься наукой, да и вообще ничем. Расставшись с тобой, я немедленно оторвал все пуговицы с жилетки, а окурки стал запихивать куда попало, к примеру, в чашку для кофе. И так это было приятно. Просто ужасно приятно. Сидел один и хохотал до слез. Постепенно, со временем, я понял, сколько мучений претерпел из-за тебя. Перебирал все обиды и злился. И до сих пор не смирился. Ты из тех женщин, которые просто неспособны о ком-то заботиться.

– Извини. Я ведь была тогда очень молода. Надо быть снисходительнее. Я давным-давно уже все поняла. И собаки тут совершенно не при чем.

– Опять плачешь? Ты всегда охотно прибегала к этому средству. Но больше меня этим не проймешь. В моей жизни теперь все будет «согласно желанию». Может, выпьем где-нибудь чаю?

– Нет. Мне теперь все понятно. Мы с тобой чужие люди. Впрочем, мы всегда были друг другу чужими. Наши души жили в разных мирах, отделенных друг от друга многими тысячами ри. И будучи вместе, мы оба чувствовали себя несчастными. Пора расстаться окончательно. Знаешь, скоро и у меня будет свое святое семейство.

– Надеюсь, все сложится удачно.

– Да, полагаю, что так. Этот человек… он рабочий. Старший мастер. Говорят, без него никакие механизмы на фабрике не работали бы. Он такой сильный, огромный, как гора.

– Не то, что я.

– Да, он человек неученый. Никакими исследованиями не занимается. Но руки у него прекрасные.

– Все сложится удачно. Прощай. Спасибо за платок.

– Прощай. Ой, у тебя сейчас пояс развяжется. Дай-ка я завяжу. Извини, что опять докучаю тебе своими заботами. Передавай привет жене.

– Да, передам при случае…

Тут вдруг средний брат замолк. А потом, кхекнув, усмехнулся. Подобное развитие сюжета было бы естественнее для человека постарше, а не для двадцатичетырехлетнего юноши.

– Мне уже ясно, чем все закончится, – с победоносным видом заявила средняя сестра и продолжила: – А дальше произошло вот что. После того, как профессор расстался с мадам, хлынул проливной дождь. Естественно, стало жарко и парко. Гуляющие засуетились, паучками разбежались по сторонам и быстро исчезли, словно то были не люди, а призраки; улицы, где только что толпился народ, моментально затихли и опустели, только белые струи дождя хлестали по мостовой. Профессор устроился под карнизом цветочной лавки и, съежившись, пережидал дождь. Иногда он доставал упомянутый выше платок, рассматривал его, и тут же снова засовывал в рукав. В конце концов ему в голову пришла идея – а не купить ли цветов? Он подумал, что было бы неплохо порадовать таким образом жену, которая дожидается его дома. Профессор никогда в жизни не покупал цветов. Сегодня вечером вообще все шло как-то странно. Радио, предсказания, прежняя супруга, собака, носовой платок… Очень уж много всего. Профессор решительно вошел в лавку и, хотя, оказавшись внутри, растерялся, замешкался и весь покрылся потом, все-таки купил три большие розы. Он еще удивился, что они такие дорогие. Потом, словно спасаясь бегством, выскочил из лавки, взял такси и – сразу домой. В окнах его домика на окраине горел свет. Как же хорошо дома! Там всегда тепло, профессор окружен заботами, все просто прекрасно. Войдя в прихожую, он громко сказал:

– А вот и я! – Он был очень бодро настроен. В доме царила тишина. Ничтоже сумняшеся профессор с букетом прошел внутрь дома, в свой кабинет. – Вот и я! Попал под дождь, вымок, просто ужас. Как дела? Вот розы. Говорят, все будет «согласно желаниям».

Он говорил, обращаясь к стоящей на столе фотографии. Это была фотография мадам, с которой он только что окончательно распрощался. Впрочем, нет, на фотографии она была лет на десять моложе. Красивая и улыбающаяся.

Тут юная нарцисс, словно говоря: «Ну вот так, примерно…» – снова жеманно подперла щеку указательным пальцем и обвела собравшихся широко открытыми глазами.

– Ну что ж, более или менее… – с важным видом изрек старший брат. – Вполне неплохо. Однако…

На то он и старший, чтобы заботиться о том, чтобы не уронить себя в глазах окружающих. В отличие от остальных он не одарен живым воображением. Все, им сочиненное, обычно бывает весьма посредственным. Способности у него ниже средних. При этом он всегда ужасно расстраивается, когда младшие выказывают ему пренебрежение. А потому считает своим долгом в самом конце обязательно добавить несколько слов, как правило, совершенно лишних.

– Однако вы упустили одно очень важное обстоятельство, – сказал он. – Вы не уделили никакого внимания внешности профессора.

То есть никаких особенных возражений у него не было.

– В повествовании очень большое значение имеет описание внешности героя. Оно придает его образу телесную достоверность, вызывает в памяти знакомые лица, и вообще сообщает повествованию некоторую интимность, будто речь идет о ком-то тебе близком. По-моему, этот профессор довольно маленький мужчина, ростом примерно пять сяку два суна, весит же он около тринадцати канов. У него широкий высокий лоб, редкие брови, маленький нос, большой, крепко сжатый рот, морщинки между бровями, длинные и пушистые седые бакенбарды. Он носит очки в серебряной оправе. Да, еще у него круглое лицо.

На самом-то деле это было не что иное, как описание внешности Ибсена, к которому старший брат относился с большим пиететом. Да, воображение у старшего брата действительно довольно убогое. Всего этого он мог бы и не говорить.

Таким образом, повествование подошло к концу, после чего все семейство одолела еще большая скука. Как это часто бывает, недолгое возбуждение сменилось апатией, ощущением собственной заброшенности и нестерпимой тоски. Все пятеро замолкли, в комнате воцарилась гнетущая атмосфера, когда любое сказанное слово может привести к драке.

Все это время мать сидела немного поодаль и, улыбаясь, с удовольствием и восторгом слушала, невольно следя за тем, как в том, что они говорят, проявляются черты индивидуальности каждого. Теперь она тихонько встала, раздвинула сёдзи и вдруг, изменившись в лице, сказала:

– Ой, а у ворот стоит какой-то странный старик в сюртуке.

Все испуганно вскочили. А мать расхохоталась.

1939

Чайка

Какой-то шепот невнятный…

«Чайки, они ведь немые…» – скажешь кому-нибудь и, как правило, твой собеседник, воскликнув – «Да ну, неужели?», тут же закивает согласно: «А что, может, и правда…» В результате не знаешь, куда деваться, приходится признаваться, что сказал это наобум, бормочешь что-то вроде: «Ну, просто мне так кажется…» Немые вызывают жалость. Я иногда и сам кажусь себе немой чайкой.

Лет мне уже немало, но все равно иногда днем, томясь от тоски, я выхожу на улицу и, от нечего делать, поддав ногой камешек, гоню его перед собой и так иду и иду по дороге, тихонько поддавая ногой и гоня вперед камешек; потом в какой-то момент вдруг осознаю, что прошел уже два или три квартала, но не останавливаюсь, а, как последний идиот, иду дальше, засунув руки за пояс и поддавая ногой все тот же камешек, догоняю его, опять поддаю ногой и снова гоню вперед. Может, я все-таки болен? Может, я во всем ошибаюсь? Может, у меня неправильное представление о прозе? Тут на моем пути возникает лужа и я – оп-ля! – перепрыгиваю через нее. В луже отражается осеннее голубое небо, медленно плывут белые облака. Какая красивая лужа! Тяжесть разом спадает с души, меня начинает разбирать смех, право, пока есть на свете такие лужицы, есть и пища для творчества. Постараюсь же не забывать об этой луже.