– Нет, так я не могу, – вдруг сказал он, удивив меня. Но оказалось – не отказ это вовсе.

– Надо бы сперва Голозадово твоё поглядеть, – продолжил дядька. – Тогда уж и решение приму. Возьмёшь меня, коли дальше поеду? А нет – обратно сам выберусь. Уж в Костроме у меня друзья-однополчане найдутся.

Глава 6

– Что ж, пусть будет так, – согласился я на осмотр будущего фронта работ.

Ведь в это время – да и в наше тоже – честного человека, которому можно довериться, сыскать непросто. А чтоб ещё и грамотный попался – то и вовсе редкость.

Заехали, наконец, в Ростов. Я уже понемногу осваиваюсь в этом времени и не дичаюсь здешних порядков, хотя мне, человеку из будущего, многое до сих пор непривычно. Например, узкие улочки, булыжником вымощенные, местами в грязи увязшие после дождя, кажутся слишком тесными и кривыми рядом с прямыми шоссе моего века.

Добираемся до рынка, спешиваемся и идём, оставив Тимоху следить за лошадьми, по рядам. Здесь вовсю кипит жизнь, и сразу видно, что экономика Руси дышит полной грудью. Тут тебе и сукна из Москвы, и меха из Сибири, рыба и солёные огурцы с озера Неро. Тьфу, рыба с Неро, а огурцы… да где угодно растут. Звонко перекликаются торговки, предлагая товар, запахи рыбы, дыма и пряностей стоят густым туманом.

А вот знаменитая ростовская финифть. Я знаю, что когда-нибудь этот промысел станет гордостью города, но сейчас мастера сидят за маленькими лавками, кланяются редким покупателям и не подозревают, что их работы будут храниться в музеях.

Не спеша делаем покупки, а я попутно приглядываюсь к попутчикам. Сестрица моя местами скромна и благочестива, а вот уже орёт на торговку и чуть ли не вцепилась ей в волосья даже – не понравилась цена на какие-то платки. Хм… купила сразу полдюжины. Вот уж не поверю, что нет в её поклаже платка. Да и зачем ей этот, скажем так, невысокого уровня товар, более подходящий крестьянкам? А свистульки зачем, с десяток? Трубки и кисеты?..

О, кстати, а мне что для моего папиросного бизнеса надо? Смотрю, между лавками с мехами и финифтью стоит пара оборванцев с тюками махорки – они зазывают покупателей, выкрикивая:

– Табак, табак душистый! Курский, турецкий, кому по грошу щепоть, кому фунт!

Чуть поодаль старуха раскладывает кисеты и трубки:

– Подходи, добрый человек. У нас на всяк карман кисет, на всяк роток трубка найдётся.

Я приценился. Хм… махорки бы взять фунт-другой для пробы, да кисетов десяток. Ещё коробочки деревянные у коробейника можно заказать – вместо картонных пачек будут. Бумага вот беда: тут только писчая да книжная, толстовата будет.

Чёрт, не о том думаю… А ведь, похоже, подарки сестрица закупает! Неужто и впрямь дворню мою одаривать надумала, дабы выведать всё про меня? Ну что ж, флаг в руки: ей такого наговорят, что диву дашься. И главное, правду, не соврут.

Вот только незадача: второй месяц я в теле барина, и нового «меня» толком никто не знает. Да что там – я сам себя ещё до конца не понял. Молодое тело да горячая кровь шибко на разум действуют.

Хитра, ох хитра, Голозадова-старшая…

А вот Ермолай, вижу, в деньгах не купается. Курить не курит – и то хорошо: хоть в моём имении ничего не спалит. Купил себе лишь ножичек засапожный. Ну это понятно: без ножа нынче никуда, у самого два с собой.

Так, ладно, загадка со странными покупками разгадана – пора бы и в книжную лавку заглянуть… “ФедороФФ и сыновья”. Во как, с двумя «ФФ» на конце! Купчина, видно, фамилией своей гордится – у местных-то она далеко не у всех имеется.

У Тимохи, к примеру, никакой фамилии и в помине не было. Когда ж паспорт ему выписывал, пошутил: дескать, будешь Тимофей Тимофеевич Черномырдин. Батя его, тоже Тимофей, видать, не мудрствуя, сына в честь себя назвал. А «Черномырдин» – оттого, что Тимоха в тот день весь в саже печной был, ну я и выдумал. По отчеству да к низшему сословию? Да плевать! Я тут барин – и мне решать.

Басовито звякнул колокольчик над дверью, возвестив о моём появлении, и из-за прилавка выглянул, наверное, один из сыновей самого ФедороФФа. Мордатый да важный. Поклонился, разумеется, – благородного человека во мне сразу признал. Но сделал это как-то с ленцой, без усердия.

Одет же он был франтовато: косоворотка вышитая бисером, подпоясана алым кушаком, чуб по моде на бок зализан, а сапоги – прям новьё, блестят кожей. Тут уж верно: хочешь оценить, насколько богат человек, гляди на обувь. Впрочем, и в будущем также: разве что вместо сапог ещё и на часы внимание обращают.

– Чего изволите? – невозмутимо спросил парень. – Вот есть новые газеты и журналы из Москвы. Правда, “Московский вестник” раскупили, там стихи уж больно хороши были – про Бородино. И что-то дамское, от чего оне млеют.

Я в изумлении выпучил глаза – похоже, слава моя впереди меня бежит!

– Покажи-ка, любезный, что из бумаги имеешь? Тонкая нужна, вроде той, что на конверты идёт, но недорогая, – прошу я.

– Бумаги у нас в изобилии, – оживился приказчик. – Вот, извольте поглядеть.

И он махнул рукой в сторону прилавка, где громоздились целые стопы разной бумаги. Чего тут только не было: и льняная, и импортная заморская, и даже рисовая! Та, правда, на мой вкус ломкая, да и цена кусается: за пачку в сотню листов аж три рубля серебром!

А вот наша, льняная, – другое дело. Пачка не в сотню, а уже в 480 листов всего два рублика стоит. Её и взял. Впрочем, не пожадничал, прикупил и прочей на пробу, включая импортную – авось пригодится. Заодно и клей захватил.

А табак… табак уже в Костроме возьму. Там, глядишь, выбор шире и цены человечнее.

Сестра с Ермолаем на мои покупки глазели с любопытством, но при посторонних вопросы задавать не решились.

Больше на рынке задерживаться не стали: пора было думать о ночлеге. День хоть и не к исходу, да кони устали. Тимоха, а я ему в этом плане доверяю – всё-таки какие-то навыки от прежнего владельца тела у него остались, – сразу сказал: лошадям отдых до утра нужен. Да и у меня задница не чугунная, чтоб всё время на рессорах трястись.

Так что известие, что наш кучер, дожидаясь господ в лице меня с Полиной и будущего своего начальника Ермолая, сам сыскал нам жильё, меня порадовало.

– Ой, доверил выбор ночлега не тому! Ему с три короба наврут – а он и рад будет.Сестра, разумеется, тут же фыркнула:

– Тимохе моему так просто лапши на уши не навешать. Трогай давай к трактиру, – крикнул я, усаживаясь в карету.

– Что? Лапши? – удивились хором Ермолай с Полиной, а значит, нет такого выражения ещё. Ничего, теперь будет!

Ехать было недолго. Правда, без навигатора мой «водила» пару раз сбился, но ловко вызнал дорогу у проходящих мимо баб. С бабами у ары, как всегда, ладится – кобель он покруче меня будет.

– Здание трактира выглядело так, будто стремилось переплюнуть главный собор Ростова. Деревянные, искусно вырезанные башенки с крестами лоснились лаком, а само здание полукруглой формы было, пожалуй, и в ширину не меньше, чем Успенский собор, в данный момент считавшийся главным в Ростове. Метров двадцать пять, если на глаз прикинуть! Неплохо.

Довершало битву трактира с культовым сооружением название, выведенное красной краской (а она, между прочим, нынче дорогущая), ещё и готическим шрифтом, которым не каждый писарь владеет, да на вывеске метра три на три. «Помпея»! Ну не идиоты ли? Истории не знают, что ли? Ведь как судно назовёшь, так оно и поплывёт…

Едва въехали в просторный двор, как к нам шустро подскочил мальчишка лет двенадцати и принял поводья, о чём-то пошептавшись с Тимохой.

– Ой, слупят сейчас с нас деньжищ… Ты ж за вдову заплатишь? – елейно протянула сестрица.

– За обед да ужин – заплачу, и довольно, – отрезал я. – А то вдруг ты королевский номер задумаешь взять? Или, чего доброго, люкс для новобрачных.

Полина промолчала – то ли от моего отказа, то ли от обилия непонятных ей слов. А скорее всего, просто из образа выходить не желала. Хитрая змея.

– Деньга у меня имеется, – попытался отказаться от заботы Ермолай. – Немного, но хватит. Схоронка в огороде была, да ещё дядюшка от щедрот своих подкинул.

– Ну уж нет! – возразил я. – Ты теперь на моём полном содержании. Так что слушайся. И вот – держи десять рублей авансом. Себе прикупи, что надобно. На рынке когда бы запамятовал тебе дать: глаза там у меня разбежались.

– Ой ли, после Москвы и глаза разбежались? – не поверила сестра.

Половой встретил нас, будто родных: проводил к довольно чистому столику, отчего доверие к трактиру только возросло. Вскоре явился и сам хозяин – толстенький, бородатый мужик.

– Вам с супругой один номер? – прогудел он.

– Мы не супруги, – одновременно возмутились мы с Полиной.

– Прощения просим. Вам с дамой номера рядом? – ничуть не смутился дядя.

– Не рядом.

И опять хором! Вот что значит родная кровь!

– Сестра моя это. Она сама за себя заплатит, не нищенка. Мне хороший номер с кроватью, и чтоб клопов не было. Есть такой? И ванну в номер хочу!

– А мне скромненький, главное, чтобы чистый. Я ведь сиротка да вдовица, позаботиться обо мне некому…

Она даже вздохнула театрально, но сочувствия не дождалась. Кому её жалеть-то? Разве что трактирщику – и то о том, что дама мало денег может у него оставить.

Ермолаю и моему крепостному снял один номер на двоих. Их вот рядом с собой поселил, чтобы, если что, в стенку стукнуть мог, позвать.

Обедаем без спиртного, и так на три с полтиной вышло. Сестрица моя, зараза такая, заказала самое дорогое блюдо в меню. Не иначе как назло, за отказ оплатить ей номер.

С претензией, а может, продолжая войну с Успенским собором, самым дорогим блюдом в меню оказалось жаркое под названием «à la française», сиречь лебедь! Да их разве едят? Ещё и под каким-то соусом. Цена – два рубля серебром. Таких цен и в Москве не сыщешь. Ну и кого угораздило такое в меню всунуть?

Но на вкус лебедь оказался весьма неплох. Я без стеснения (а чего – плачу же я!) изрядно так откушал дичи с тарелки у сестры, чему та не возражала, так как сама почти не ела. Не зашло ей, что ли? От этого я только утвердился во мнении о такой изысканной мести с её стороны.

Остальные питались проще: огурцы солёные, квашеная капуста, щи кислые с говядиной – всего за 15 копеек большая миска, да прочие разносолы. Пирогов с собой ещё взял, ибо намерен прогуляться с Тимохой по городу. А чего? Кони тут уже под присмотром – местные работники сделают все в лучшем виде. В элитности места проживания, да ещё после лебедя, сомневаться даже неприлично.

Номер мой, как и ожидалось, оказался отличным. С двумя комнатами и ванной, которую вечером скажу, чтоб наполнили. А пока все расходимся по своим делам. Ермолай – за покупками, Полина сквозанула в собор… Может, я зря на неё гоню и она вправду богомольная, а не интриганка?

Мы же с Тимохой вышли прогуляться по здешнему «Бродвею» – улице Большой. Шагаем чинно, разглядывая местных барышень. Я из себя барин барином, Тимоха тоже при параде – вовсе не похож на крепостную чушку, а потому и внимание женское к нам имеется.

Навстречу и рядом с нами дефилирует пёстрая вереница красавиц разных сословий, лет и – чего греха таить – степеней привлекательности. Есть совсем молоденькие, есть и видавшие виды матроны, а есть и самый что ни на есть наш с Тимохой любимый размер – тридцать плюс. То самое, где и опыт, и пылкость ещё в наличии.

Большая – улица широкая, но мощенная камнем, и с тротуарами, по которым шествует народ. Мы как раз догнали парочку женщин ещё вполне фертильного возраста с зонтиками и газеткой в руках. Зонтики – понятно, а ну как дождь? А вот газетку они читали на ходу и что-то живо обсуждали.

– Маша, мне кажется, поэт этот – человек чуткий, да не юный уже: пожил и в жизни разочарования познал, – азартно рассуждала одна. – Невозможно юнцу такие строки сотворить, тут опыт любовный чувствуется.