Барышни и барыши (страница 8)
Дальше – война с Наполеоном. На картинах было много батальных сцен: дым, пушки, кавалерия. Ефрем рассказал, что ушёл в отставку после битвы при Бородино, где был тяжело ранен и долго лечился. Тут я, конечно, не удержался и прочёл «свои» стихи – и, надо сказать, был обласкан и одарён.
Расчувствовавшись, старик подарил мне саблю. Якобы французского генерала, которого он сам уложил. Хм… на клинке, правда, какие-то иероглифы или знаки, гарда позолоченная, с изогнутым хвостом и косичками из тряпичных шнурков. Я в военном деле не спец, но, похоже, это оружие явно не французское.
Вещь дорогая, но отказаться было невозможно – видно сразу, подарок от души. «Отдарюсь!» – решил я про себя.
Потом пошёл мирный период: охота, женщины, балы… Никакой зауми, как у будущего Сальвадора Дали: всё просто и понятно для русского глаза. Берёза – так это берёза, медведь – он и есть медведь, а если баба нарисована (пардон, барышня), то всё при ней: и грудь, и декольте, и задница.
Много было картин природы, местных пейзажей: берёзовые рощи, речушки, поляны… Глядя на них, я почему-то припомнил советский фильм, где Невинный пытался втюхать Крачковской какой-то унылый пейзаж: «Отличная берёзовая роща! В ней, может, одних берёзовых дров кубометров сорок…»
Как мне показалось, художник показал далеко не всё. Кто знает – может, и в стиле «ню» у него рисунки имеются…
– Вот тебе, друг мой, ещё подарок, – под конец произнес Ефрем и протянул мне ещё одну картину. К счастью, небольшую, а то как бы Тимоха всё это добро на себе тащил?
На картине оказалось… моё семейство. Я – ещё маленький, отец – молодой и подтянутый, и мама… красивая, улыбается.
Глава 8
Разглядываю картину и отмечаю некоторые несуразности: мама у меня вроде меньше ростом была, да и такой красавицей я её не помню – обычная русская женщина. Отец взял её в жёны не из-за красоты или наследства – она ведь из бедных дворян, – а просто потому, что полюбил. Так бывает. Если бы мужики женились только на красавицах, человечество давно бы вымерло. А тут видно, приукрасили матушку. Художник, что с него взять – у них это профессиональное.
Отец… почему-то я его плохо помню. Пусть будет таким, как на портрете: невысокий, но уверенный в себе. Ротмистр – я теперь уже в погонах разбираюсь.
Я, честно говоря, выгляжу так себе – детская, глупая мордень, и не скажешь, что из этого простофили вырастет будущий миллионщик и поэт.
Ещё раз поблагодарил старика и засобирался обратно в гостиницу. В сенях неожиданно не обнаруживаю своего слуги. Нашёлся он во дворе, и не один, а в компании Пушка.
Пёс внимательно разглядывал стоящего у забора Тимоху. Обвислые уши и складчатая морда явно выражали мнение: «ужин нынче не тот». Как бы подтверждая мои мысли, он понюхал Тимохину ногу и презрительно отвернулся. Я бы тоже такую «каку» есть не стал!
Пушок – собака разборчивая, теперь смотрит на меня. А я, как стойкий оловянный солдатик, выхожу во двор, стараясь не выказать страха. Но, признаться, неуютно стало и мне: раскрыв мощную пасть, чтобы высунуть язык, собака натурально облизнулась.
Э! Ты чего? Я тоже невкусный!
– А ведь узнал он тебя! – воскликнул Ефрем Иванович. – Пушок, помнишь ли сорванца, что тебя малым за ухи таскал?
Я едва не выкрикнул: «Поклёп! Не было такого!», но сдержался.
– Ты чего молчал-то? Звал бы на помощь, – спросил я ару, когда мы уже тряслись на какой-то попутной телеге.
Её за две копейки поймал мой ловкий слуга и сам же заплатил! Вишь, не хотелось ему тащить огромную картину на себе. Предлог, конечно, убедительный: мол, «а вдруг уроню?», но я-то вижу – чистая лень это.
В голове вдруг возникло: «Пяток розог надо бы всыпать, чтоб к труду приучить». Мысль, клянусь, не моя, скорее всего, прежнего хозяина тела.
– Я пытался, но он порыкивать стал! – оправдывался настрадавшийся товарищ.
– А чего вообще во двор понесло?
– Так, в туалет захотелось.
– Ну что, сходил? – ехидно поинтересовался я.
– Хорошо, что сначала все дела сделал, а потом меня эта псина настигла, – честно признался пострадавший.
– А про породу откуда знаешь?
– Видел на картинке в книжке… рассказ Куприна про такую же собаку. Названия не помню. Хорошо написано, я читал. Куприн, правда, утверждал, что не “меделян” это, а “неделян” порода. А Ефрем говорит “мордаш”. Сам не знает, а говорит!
Тимоха оживает. Сразу после вызволения из-под ареста он вообще молчал – зрелище было то ещё. Не скажу, что жутковатое, но уж точно непривычное: Тимоха и вдруг молчит… А сейчас, вижу, отходит от испуга – понемногу возвращается к своему естественному состоянию: болтать без умолку и раздражать этим окружающих.
И зачем я вообще на это подписался?Картину затащили в мой номер с немалым трудом. Теперь надо ломать голову, как закрепить её на карете, чтобы довезти до Костромы. Внутрь она точно не влезет, а снаружи – вдруг дождь?
Пока, впрочем, небо чистое, значит, придётся крепить портрет к задку кареты. Одно худо – выехать смогу чуть позже, чем планировал.
– Клопы тут уж больно злы!Ночью спал хорошо, а вот сестра с утра пожаловалась:
– Так ты не просила номер без клопов, – пошутил я.
Шутку не оценили: Полина лишь скривила губы в подобии улыбки, больше похожей на оскал маньяка.
А утром меня удивил Тимоха. Он где-то раздобыл дерюгу и аккуратно упаковал картину: сначала в бумагу, потом в какие-то мешки, а сверху обтянул этой самой дырчатой тканью. От дождя защита, конечно, так себе, но хоть сразу не промокнет – и то хлеб.
Едем в плохом настроении. Я при погрузке в карету пребольно ударился головой – засмотрелся на барышень, проходивших мимо нашего транспортного средства. Сестрица бурчала из-за клопов, а мой возможный управляющий страдал животом: раз пять, пока до станции доехали, просил остановиться. Видимо, поэтому в разговор почти не вступал. Сестра лишь поинтересовалась, что это я такое везу и зачем.
До Нерехты, конечно, не добрались, но больше половины пути – сто с лишним вёрст – осилили. На станции, слава богу, номера нашлись, да ещё и дешевле, чем в Ростове. Картину, разумеется, взял к себе в номер.
Ужинаем все вместе. Мои новые спутники уже привыкли к тому, что я с кучером на равных. В ожидании заказа на стол поставил наш семейный портрет, взял его, чтобы рассмотреть мелкую вязь подписи сзади… но и тут темень – не разобрать. Эх, с освещением беда. Ни тебе нормальной лампы, ни приличного окна – один огарок чадит, да и тот норовит погаснуть. Может, всё-таки стоило не с портсигарами возиться, а ламповый бизнес раскручивать?
– Гм… Алексей Алексеевич, дозвольте спросить: это ведь ваш папенька на портрете? – неожиданно официально обратился ко мне Ермолай.
– Я же просил по имени. Молод я ещё да чинами не вышел, – поморщился я. – Да, папа и мама мои.
– А я всё стеснялся спросить фамилию вашу… Голозадовы вы, стало быть? А ведь служил я с вашим батюшкой!
– Всё так! Да неужели? – оживился я. – Расскажите про Бородино! Папа сказывал, но я мал тогда был – больше десяти лет прошло с тех пор, всё позабылось.
– Так об чём рассказывать… – задумчиво произнёс Ермолай, который почти ничего не ел – болезнь живота, видно, всё ещё давала о себе знать. – Начали наступление мы ранее. Первое сражение было двадцать четвёртого августа – у Шевардинского редута. Восемь пушек захватили! Славный был денёк, жаркий, пыль стояла столбом…
– А Бородино… эх, день тот помню до сих пор. Командир наш, полковник Волков, был ранен и контужен у Семёновских флешей, как раз когда мы потоптали наступающую пехоту хранцузов, да в бегство их обратили. После него подполковник Уваров принял командование – да и тот вскоре выбыл по ранению. Потом поручик Хомяков повёл полк – и его достали. После – поручик Чулков… А ваш батюшка, тоже был контужен, но вернулся в строй и возглавил полк.Он замолчал, провёл ладонью по лицу и продолжил уже живее, с хрипотцой:
Голос Ермолая дрогнул.
– Беда с офицерами вышла: семеро всего уцелело из двадцати трёх. Из без малого шести сотен нас, солдат да унтеров, – половина выбыло, почитай. Но не дрогнули! Во второй половине дня мы французскую конницу генерала Нансути разгромили. Сами погибали, но лейб-гвардии Литовский и Измайловский пехотные полки выручили, иначе беда была бы им…
Слушаю рассказ про боевое прошлое отца – и жалею, что не успел в своё время расспросить его сам. Оказывается, в тринадцатом году полку были пожалованы Георгиевские штандарты образца 1806 года: один белый и пять зелёных, все с надписью – «За отличие при поражении и изгнании неприятеля из пределов России 1812 года». Ермолай тогда капралом служил, а в отставку вышел уже подпрапорщиком – не последний, выходит, человек в строю был.
На следующий день мы никуда не выехали – с утра стал накрапывать дождик. Не сильный, но в любой момент грозил ливануть всерьёз.
– Сверху на карете, думаю, можно закрепить это произведение искусства, – вслух рассуждал Тимоха, которому я поручил найти выход из положения. – Доски какие подложим – не зальёт поди. Или оставить тут, или самим ждать, пока лить перестанет. В карету-то не запихнуть! Зачем ты вообще её взял?
– Чего уж теперь… Доски, говоришь? – протянул я, обдумывая услышанное.
– Барин, вижу беду вашу и помочь могу. Повозка моя крыта, а еду из Ростова почти пустой – довезу до Нерехты ваш груз, – вдруг раздался за спиной голос.
Оборачиваюсь и вижу какого-то задрипанного купчишку. Он завтракал в том же зале, что и мы, а до этого, как я заметил, долго собачился с хозяином за оплату своего номера – выспорил семь копеек и остался доволен. То ли жадный до невозможности, то ли и впрямь стеснён в средствах. Скорее, второе – вид у него затрапезный, никак не купеческий.
– Гм… А что у тебя за повозка? – спрашиваю.
Впрочем, мысль здравая – это ведь выход. Но и минус есть: скорость у нас разная. У меня две лошади, а у него, глядишь, и вовсе вол какой-нибудь в упряжке.
– Не извольте, сомневаться, – оживился мужичок, мгновенно уловив суть моих колебаний. – Кобылка у меня резвая, не отстану.
Бородатый, невысокий, худощавый, лет сорока. Характер твёрдый, нордический… вру, скорее, склочный, прижимистый и паскудный купчишка. Не нравится он мне, но и выхода другого нет.
– Как звать-то тебя? И сколько попросишь? – спросил я.
– Парамон Бошкин я, купец третьей гильдии, – с достоинством ответил тот. – Вы не смотрите, что ныне я в таком виде. Были и побогаче времена. Да и сейчас поднимусь… А цена справедливая – шесть рублёв.