– Наш с Сашей недавний поход на «Онегина», – негромко начала она и будто споткнулась на пару мгновений, а после продолжила: – «Онегин» вызвал искренний восторг. Несмотря ни на что… Опера покорила меня до мурашек: мощно, атмосферно и тоже талантливо! Настоящая «энциклопедия русской жизни». Именно так о ней отзываются и ведь – не поспоришь, верно? – обратилась Марья к дедушке, глядя ему прямо в глаза. Он неспешно кивнул в ответ, явно с ней соглашаясь.

Я заметила, что холодная сдержанность на лице моего строгого опекуна сменилась тогда хоть и не ярко выраженной, но все же заинтересованностью в интеллекте стоявшей перед ним девушки. По профессиональной привычке: составив для себя первое впечатление о внешности человеке, именно на интеллект собеседника дед обращает особое внимание. Я заметила, что мой Даниил Сергеевич в конце беседы больше не поджимал губ, а поза, с которой он всё ещё восседал на стуле, больше не разила величием с примесью холодной учтивости. Наблюдая за ним в те минуты, я поняла, что он смирился с моим ультиматумом проживать в общежитии: для него это стало непреложным фактом. И на нашу с Машей возможную дружбу он с той минуты смотрел уже с меньшим пессимизмом.

Мы с Марьей как-то сразу нашли общий язык, хоть она и старше на почти четыре года. Мария Ивановна Стоцкая – будущий психотерапевт и «моя личная пилюля от траблов», как она иногда себя шутя называет. Мне очень с ней повезло: почти не конфликтна, уверена в себе, рассудительна. Правда, бывает порой любопытна до чёртиков. К слову, это самая большая любительница тайн и авантюр, которую я когда-либо встречала в жизни.

За нахлынувшим вдруг воспоминанием о нашем с Машей знакомстве я вышла к внешнему тротуару. Своего «летучего голландца» я интуитивно продолжала держать в кадре, словно на мушке – как бывалый охотник свою добычу.

«Назову это фото «Летучий Голландец» или «Летящий в ночи», – принялась я рассуждать в уме, – Надо продумать подачу… Это фото может стать жемчужиной моей коллекции на выставке. Если, конечно, удастся правдоподобно передать «полёт» объекта».

Удача явно была на моей стороне. Вдоль дороги, как по команде включились фонари. Их яркий свет заиграл на глянцевой поверхности «голландца». Объектив камеры усилил эти радужные переливы в разы, превращая ненадолго встрявшего в пробке торопыгу в сплошной светящийся сгусток энергии, парящий над белой гладью дороги.

Лишь матовые, совершенно непрозрачные окна объекта моей «охоты» казались мрачными «чёрными дырами» на его глянцевой поверхности. Но это лишь придавало «летучему» больше таинственности.

«А если подать его с фреймингом? – мысленно размышляла я, – Да, было бы неплохо… Чуть приподниму «голландца» над гладью дороги, добавлю под ним лёгкого снежного кружева … Такой воздушный эффект кружевной паутинки… А по верху… По верху – полукругом пущу ночное небо. Только надо будет добавить ему глубины! И чтоб без единой звёздочки! Получится эффект круга. А внутри него – «летучий» в свете прожекторов. Решено, сыграю на контрасте».

Чудо техники вынырнуло из пробки, полавировало в потоке своих собратьев и скрылось из виду.

Довольная собранным материалом, я развернула камеру на сквер и случайно поймала в кадр очень необычное лицо.

Глава 4 Каменнолицый

В сгустившихся сумерках мне навстречу шёл мужчина. Заметив, что я веду его в кадре, он замедлил шаг, а потом и вовсе остановился. Статный, прямой, как шпала, холодный и совершенно неприступный – он теперь возвышался надо мной в своем длинном тёмном пальто с высоким воротником-стойкой, наглухо закрывающим шею. Объёмный вязанный шарф, подобранный в тон пальто, совсем ее не защищал, так как был повязан на значительном расстоянии. Зато шарф этот отлично прикрывал массивную грудь незнакомца и добавлял образу мрачной завершенности. Шапки на голове прохожего не наблюдалось вовсе. Это выглядело странным, потому что близился вечер, мороз крепчал и было довольно холодно.

В облике моего странного визави интуитивно ощущалась некая неестественность. Она настораживала меня. Чтобы определить, что именно пришлось мне не по нраву, я приблизила в кадре лицо мужчины и замерла в изумлении: в близи оно выглядело абсолютно неподвижным, будто качественно исполненная маска. Оно поразило меня мрачностью, странной эмоциональной непроницаемостью и увиделось будто высеченным из камня.

Камера зафиксировала матовую бледность кожи и белые, зачёсанные назад волосы. Мужчина походил на альбиноса, но только на первый взгляд. Я навела резкости, присмотрелась и обнаружила редкие, почти незаметные в вечернем полумраке пряди каштанового оттенка. В молодости незнакомец был шатеном и наверняка привлекательным.

Лишь глаза на этом мертвенно-бледном лице оставались живыми. С расширенными угольно-чёрными зрачками они показались мне глубокими ледяными омутами. Вязкий взор манил, затягивая свои в мутные глубины, и я, видимо, и вовсе утонула бы в них, если бы не камера, которую как щит держала у самых глаз. В серых глубинах пронзительных очей, смотревших на меня в упор, жила душа – грешная, мятежная, опустошенная. Создавалось впечатление, будто их хозяину больше нечего было терять…

С вызовом глядя на меня, прохожий слегка прищурился и изогнул губы в ироничной усмешке. Лицо его приобрело насмешливо – презрительное выражение. Как будто он прочёл мои мысли и посмеивался над моим «щитом», считая его так себе защитой.

Мрачная харизма прохожего поразила настолько, что во мне вдруг проснулся азарт охотника и остро захотелось запечатлеть ее на камеру. Этот кадр, наравне с кадром «голландца», мог бы стать достойным дополнением моей фотоколлекции на выставке.

«Он видит камеру, но не выходит из кадра. Значит позирует мне и будет не против пары кадров на память», – безрассудно решила я и онемевшим от напряжения пальцем рискнула нажать на кнопку спуска. Раздался щелчок, и кадр пополнил мою фото копилку. Однако незнакомец вдруг напрягся всем телом, порывисто втянул носом воздух и сделал шаг мне навстречу.

Сердце мое болезненно сжалось и ухнуло вниз.

«Ему не понравилось! Что он сделает? Потребует удалить кадр?» Я ждала, но продолжал хранить безмолвие. Он стоял, неестественно расставив ноги: одна позади другой, и будто готовился сделать ко мне ещё несколько шагов.

«Если подойдет – что сделает? Отнимет камеру? Разобьёт её?» – в страхе мысленно гадала я, через объектив камеры глядя прямо в глаза незнакомцу.

По тому, как мужчина прожигал меня взглядом холодной ненависти в ответ, стало ясно, что подобный исход мог бы стать вполне возможным.

«Бежать! Сейчас же! Как можно дальше!» – забилась в истерике моя интуиция, но как ни странно: я продолжала стоять как истукан не в состоянии двинуть ногой – мои ступни вмиг стали непослушными и словно примёрзли к тротуарной плитке.

К счастью, мой безмолвный собеседник не стал подходить ближе. Он остановился в паре-тройке шагов от меня и продолжил играть со мной в гляделки. Не знаю, как долго мы безмолвно простояли друг напротив друга, но чем дольше он на меня смотрел, тем глубже я увязала в каком-то невидимом, но вязком, неуютном болоте.

Чувствительный фокус камеры улавливал все нюансы, и я заметила, что прищур глаз моего визави стал резче, радужка – почти свинцовой, а губы сжались в тонкую ниточку.

«Я недоволен. Очень!» – всем своим видом декларировал мне мужчина. Декларировал, не проронив ни слова.

Однако всем видом мне явно давали понять, что не позволят больше сделать ни кадра. Пальцы мои рук совсем озябли и будто превратились в хрупкие деревянные прутики. Тонкие, любимые перчатки, в которых всегда так удобно было держать аппарат, казалось, больше не защищали от стужи. Потому пальцы рук озябли настолько, что будто превратились в хрупкие деревянные прутики, ими стало сложно удерживать камеру у глаз.

«В рюкзаке должны быть варежки», – мелькнула успокаивающая мысль и тут же растворилась в окутавшем голову мареве.

Вдруг стало неестественно тихо и как-то тоскливо, словно колесо времени сначала замедлило ход, а после и вовсе остановилось.

Перед глазами, вместо лица человека с каменным лицом, вдруг возник океан. Он показался мне абсолютно настоящим. Меня вдруг окутал аромат морской свежести. Он окончательно погрузил меня в эту странную воображаемую реальность.

«Неужели я сплю и вижу сон?» – мысленно недоумевала я, глядя на бескрайние водные просторы, непонятно откуда взявшиеся пред моим взором. Ярко светило солнце. Поверхность воды отливала синевой и вовсе не была спокойной.

Внутренним взором, которым я обычно вижу тексты лекций, которые по своей же команде выуживаю из памяти на занятиях в Универе, я теперь наблюдала, как стою на берегу, у самой кромки воды. Щеки мои жалит мощным бризом. Похоже, начинается шторм: на глазах растут и вспениваются волны. Усилившийся вдруг ветер гонит их к берегу и, кажется, меня вот-вот смоет волной, но этого не происходит. Волны с диким рёвом обрушиваются на берег, но в мгновение ока просачиваются в рыхлый песок, буквально в шаге от носков моих туфелек. Ноги мои благодаря этой странности остаются сухими, и только шум прибоя неистово бьёт в уши.

В мгновение ока шторм вдруг стихает. Я всматриваюсь в горизонт. Он на глазах становится безоблачным и хорошо различимым. Я всматриваюсь в него и замечаю странное видение: в мою сторону плывёт нечто, очень смахивающее на бумажные фотографии, которые я недавно распечатывала для выставки. Одна, две, три… Их стремительно становится больше. Они приближаются будто проносятся перед моими глазами в медленном вальсе. Когда они подлетают совсем близко – я могу их рассмотреть: с них на меня смотрят лица родных. Некоторые «картинки» кажутся мне «живыми». Они представляются мне короткими видеороликами и показывают кадры из фильма о прошлом моей семьи.

Наблюдать всё это настолько необычно, что мой разум пытается бунтовать. Хочется пошевелиться, или хотя бы моргнуть, чтобы остановить «воспроизведение», но я почему-то не в состоянии этого сделать. Сейчас я – сторонний наблюдатель, у которого нет возможности что-то изменить.

Поэтому стою без движения и вижу, как образы проплывают перед глазами и уносятся вдаль.

Вот перед глазами проносится «фото», на котором проявляется далёкий, почти забытый облик мамы. За ним парит «снимок» с нечётким образом отца, затем – с лицом деда… В следующем «кадре» я вижу себя. Мне почти семь. Я играю с котёнком, которого подарил папа. Вот мы всей семьёй за праздничным столом отмечаем Новый Год. А вот блондин играет с папой в шахматы. Кто это? Не помню…

Мне становится жаль, что тех счастливых дней не повторить. Сердце сжимается от дикой тоски. Чувствую, как слёзы холодят щёки.

– Не надо, – то ли шепчу, то ли мысленно прошу я.

Неожиданно «проекция» гаснет. Шумно выдыхаю скопившийся в лёгких воздух и чувствую, как разрывается нить странного притяжения между мной тем, кто всё ещё стоит напротив. Обретя долгожданную свободу, снова резко втягиваю носом воздух и оживаю окончательно.

Как только в голове моей прояснилось, перед глазами снова возник сквер, а в уши хлынул шум улицы. Фотокамеры перед моими глазами больше не наблюдалось – она теперь болталась на ремне у груди.

«Когда я успела её опустить?» – пыталась вспомнить я, но у меня так и не получилось.

Странный прохожий всё ещё был рядом, но больше не обращал на меня никакого внимания. Теперь он неуклюже покачивался, опираясь на массивную трость, нещадно скользившую по промёрзшей тротуарной плитке.

«Почему я раньше её не заметила? Странно…», – мысленно недоумевала я.

Блестящая посеребрённая помощница, с агрессивно выпирающим на рукоятке клювом орла, видимо, совсем промёрзла и продолжала упорно скользить то вперед, то в сторону, раскачивая и утягивая хозяина за собой. Мужчина опасно накренился и всем телом оперся на выставленную вперёд, мелко подрагивающую в колене, ногу.