Аревуар, Париж!

Я притягиваю неприятности, так считают мои близкие …добросердечно советуя мыслить позитивней. А я думаю, что именно гиперпозитивный взгляд на мир и вера в чудеса иногда забрасывают меня в необычные ситуации. Разве женщина, которая всего опасается и чует за каждым поворотом оскалившуюся беду, рискнет совершить марш-бросок в одиночестве по Кавказу? Или поедет покорять Париж налегке, взяв, словно школьница, только рюкзак со сменкой и наивную улыбку.

 Я поделюсь несколькими случаями, случившимися со мной во Франции, а вы решайте сами – я притянула неприятности? До 2013 я не бывала за бугром.  Многоуровневый, сверкающий табло и рекламой аэропорт имени символа Французского Сопротивления де Голля, пестрил тюрбанами, пугал черными абайями, и удивлял многоосным гудом разноязычной речи. Я пару часов только искала выход, накатавшись вдоль и поперёк на траволаторах, с учётом, что высота аэропорта с сорокапятиэтажное здание, половина которого под землёй.  Протяженность тридцать два км. Столько я ежедневно преодолеваю за полтора часа на маршрутке до работы. Можете представить, как я, спустя пару часов поиска выхода, с моей нулевой ориентацией в аэропортах на тот момент, высунув язык, рыдала у какой-то "Ля Кафэ," запихивая в себя круассан за семь евро. Подошла белозубая женщина, цвет лица которой сливался с формой, в фуражке, надвинутой на глаза, отчего я видела только улыбку на фоне квадрата Малевича. Она долго успокаивала меня по-ранцузски, несколько раз уточнила «парле ли я на франсе». Я мотала головой и вторила:

– Я русская, – с надеждой в голосе, что это слово – визитная карточка, открывающая все двери и стирающая границы.

 Полисменша приобняла меня и спросила по – английски:

– Ааа, рашн, гуд, – и она показала всем понятный знак, не, не тот, что вы подумали. Супер, мол, и вывела меня на свободу ровно за четыре минуты.

 Я вдохнула заграничный воздух, реально, даже выхлопные газы от машин там пахнут иначе. Солнце сентября так не греет, оно как злая мачеха обжигало взглядом. Я до мозга костей «раша». Какие-то высоченные парни арабской наружности запихнули меня в автобус. Я наивно предполагала, что весь транспорт из аэропорта едет в центр Парижа. Как я заблуждалась. Мы проезжали мимо простирающихся полей, каких-то заводов. Неожиданно я стала верещать «Лелик. Хелп. Останови, я выйду», парочка душевных старичков из Лондона успокоили. Предложили держаться их, и все будет «гуд». Я буквально вцепилась в них, ухватившись за потертый рукав пиджака дедули, с черной заплаткой на локте.

Мы вышли где-то в пригороде, на остановке. В нос шибанул запах кардамона, прогорклой горчицы и каких-то копченостей из покосившейся придорожной арабской шаурмы. Я отведала тамошний деликатес. Местная шаверма больше мне напоминала халу из детства, разрезанную пополам и набитую тем, чем Бог послал. Проститутка Таня из забегаловки взяла на себя ответственность отправить меня до центра Парижа на ближайшем автобусе. По расписанию ждать его не скоро. Старики – англичане отправились по своему маршруту, а мы со жрицей любви разговорились. Выяснилось, что родом она из Польши, но прикидывается русской. Зачем? Я догадалась позже. Во Франции, оказывается, очень ценятся русские «прости, Господи». Ту странную, сероглазую блондинку родители нарекли Томисия. Пророчили ей будущее швеи- модельера. А Тане по нраву ее нынешняя профессия и с гордостью делилась своими успехами. Особенно вдохновил рассказ на немедленный побег, прочь от новой знакомой, о «пати» с четырнадцатью мужиками, в каком – то загородном гадюшнике. Печально то, что в этом, забытом Богом месте девушку не удерживали силой, паспорт не забирали, она нашла себе дело по душе. Эдакая героиня «11 минут» Коэльо. Она артистично декламировала бразильскую Таню: «наша цивилизация пошла куда-то не туда, и проблемы наши не из-за озоновых дыр, уничтожения лесов, дело в этих одинадцати минутах наслаждения». На прощание мы обнялись. Ну что ж, подумала я, каждому свое и запрыгнула в желтый рушбас, который увозил меня навстречу приключениям, в центр многоликого Парижа.

На остановке возле площади с, возвышающимся помпезно Гранд Опера, который распахнул свои объятия перед первыми зрителями еще в 1669-м году, меня ждала подруга. Весь следующий день мы бродили вдвоем по улочкам французской столицы. Я даже жалела, что мои приключения закончились.  Подумаешь, предложил хозяин лавки сувениров секс с видом на жительство, а здоровенный верзила, походивший на афроамериканца из фильма «Зеленая миля» с глазами, налитыми кровью, пялился на меня в метро. И тщетно пытался предложить серый порошок в пакетике. При этом место возле нас в метро опустело мгновенно. Я вежливо отказалась на английском, понимая, что человек немного не в настроении воспринимать отказ:

– Мэй би лэйтэ? Типа попозже возможно, – я потихонечку отодвигалась от душевного темнокожего парня, его сознание с трудом покинуло состояние нирваны. Зрачки вернулись в привычное положение. Глаза выпучились, и громила с растекшейся по небритому лицу улыбкой промямлил, с видом оракула:

– Тумору!

– Йес, йес, обхс, – швырнула я. В прыжке, незабытым еще мышцами ног бывшего барьериста вскочила, преодолела какой-то чемодан, и выбежала из электрички. Очумевшая подружка на ходу выпрыгивала следом. Ещё пошутила тогда, отдышавшись:

– Тодина, умеешь ты найти себе друзей! Не сомневаюсь, что вы ещё где-нибудь в переходе споете песню Мирэй Матье про Париж, – и мы смеялись на весь тоннель парижского метрополитена, распугивая спешащих пассажиров, похлеще местных клошаров и ужасного запаха. В переходах метро воняет так, как на стройках биотуалеты.

За четыре дня в Париже я повалялась на Елисейских полях, хотя, поля – никакие не поля, это главная улица города, на этом месте до 1616-го года были болота. А я попыталась прилечь рядом со студентами на изумрудной травке за вязами и вскочила как ошпаренная. В зелени резвились в лихом канкане блохи. Все фотографии. Сделанные на фоне Триумфальной арки, где сходятся в одной точке двенадцать дорог, были забракованы моими подругами. Никто не верил, что я в Париже. Что не снимок – я среди мусора. Будь это Эйфелева башня или набережная Сены.