Он обернулся к ней и весело помахал. Я постаралась рассмотреть это украшение. Маленькая пластиковая полоска с застёжкой и бледными цветными бусинами. Но я различила среди них ярко‑бирюзовую и ярко‑зелёную, как изумруд. Совсем как цвет его глаз. И между ними была ещё одна – в форме звезды. Весь браслет – простая детская безделушка, но Лео смотрел на неё с восторгом, словно на сокровище.

– Она сказала, что я особенный, – продолжил он и забрался на край кровати, положив ладошки на мою руку.

Я слегка пошевелила рукой, чтобы обхватить его ладони, но в этот же момент один из охранников за несколько шагов преодолел расстояние от стены до кровати, вскидывая винтовку. Ствол замер в нескольких сантиметрах от моего виска.

– Серьёзно?! – ядовито выплюнула я, чувствуя, как ярость вытесняет слабость. – Отойди отсюда нахрен, ублюдок!

Но он даже не шелохнулся. Смотрел на меня, как будто был заранее обучен не различать угрозу и привязанность. Его палец не касался спускового крючка, но был слишком близко, чтобы я могла чувствовать себя спокойно.

Лео вздрогнул. Его взгляд, полный восторга секунду назад, теперь заметался между мной и холодным металлом оружия.

– По‑твоему, я могу причинить вред своему брату? – снова спросила я, глядя прямо в пустые глаза мужчины.

Тот не ответил. Даже не моргнул. Только продолжал смотреть пустым взглядом.

Тело задрожало от злости и бессилия, но я сдержалась. Только потому, что Лео всё ещё сжимал мою руку.

– Не нужно этого, Эмет, – вмешалась Руби.

Тот нехотя отступил на шаг, опустив оружие чуть ниже, но не убирая его совсем.

Я перевела взгляд на брата, и сердце снова дрогнуло.

– Как ты, малыш? – спросила я, едва сдерживая дрожь в голосе.

– Тут здорово, – негромко ответил он. – Мне включали мультики. Знаешь, я смотрел про динозавров, и там был такой – большой, с шипами на хвосте, как у дракона!

Его голос… Господи, его голос. Такой живой. Звонкий. Без тени страха. Без следов того кошмара, что с нами сотворили Амелия и Тесса.

– Анкилозавр? – я попыталась улыбнуться, но губы едва слушались.

– Да! – воскликнул он. – Я даже нарисовал одного такого, но забыл взять с собой, чтобы подарить тебе.

Сердце разрывалось на части. Он говорил так буднично, так по‑доброму, с таким восторгом, что на долю секунды мне захотелось поверить, что всё действительно хорошо. Что эти стены, эта стерильная тишина, этот запах – не часть системы, которая нас сжирала, а просто… вре́менное укрытие. Пока Маркус и Остин не найдут нас. Но это было лишь иллюзией, в которую мне так отчаянно хотелось нырнуть с головой.

– Ты умница, Лео, – прошептала я, сглатывая удушливый ком. – Ты обязательно покажешь мне рисунок, ладно?

Он закивал с такой детской серьёзностью, будто заключал со мной настоящий договор.

– Обещаю! А ещё у меня есть новая игрушка – акула. Она очень мягкая, я её назвал… Акулка! Хочешь, когда вернусь, мы будем спать втроём? Ты, я и Акулка.

Я кивнула, чувствуя, как горло сжимается от эмоций.

– Конечно, – выдохнула я. – Обязательно.

Лео снова улыбнулся и на мгновение стал выглядеть совсем маленьким. Он потянулся, чтобы обнять меня, но в этот момент вмешалась Руби.

– Видишь, Лео в полной безопасности, – её голос дрожал от непонятного волнения. – Мы просто хотели, чтобы ты его увидела. Знали, как это важно.

«Чтобы я его увидела». Жест доброй воли? Как будто они бросили мне кость, чтобы в ответ я начала послушно вилять хвостом.

– И всё? – хрипло спросила я. – Вы привели его, как куклу, показали, чтобы я немного порадовалась, не дав мне возможности даже обнять его, а теперь снова уводите, да?

Руби не ответила. Лишь моргнула несколько раз и отвела взгляд. Лео сжал мою руку чуть крепче, чтобы я обратила на него внимание.

– Можно я приду к тебе завтра? – спросил он.

Я зажмурилась, пытаясь запомнить и впитать в себя тепло его рук.

Вдох. Выдох.

– Ну конечно, Лео, – прошептала я. – Я буду ждать. Всегда.

Он кивнул и соскользнул с кровати, приняв руку Руби. Она проводила его в коридор и через минуту вернулась в комнату, держа в руках поднос. Она поставила его на тумбу рядом: стакан воды и большой шприц с белой, мутной жидкостью. Её лицо в этот момент осунулось ещё сильнее: губы сжаты в тонкую линию, взгляд опущен, плечи поникли под грузом какой‑то невидимой тяжести.

Где‑то далеко в сознании я понимала – так выглядят люди, которые делают то, что не хотят.

– Это витамины? – тихо спросила я.

Она подняла взгляд. На долю секунды. Слишком быстро и слишком… виновато.

– Да, – ответила она. – Просто… чтобы тебе стало легче. Тебе нужно отдохнуть.

– После такой встречи? – слабо усмехнулась я. – Как трогательно.

Руби ничего не сказала. Только шагнула ближе, подсоединила шприц к катетеру, и я почувствовала, как по вене пополз холод. Она накрыла мою ладонь своей, будто это могло сгладить то, что происходило.

Я почувствовала это мгновенно. Это было не как обычно. Не тот лёгкий туман, который рассыпа́лся по телу после очередной порции «витаминов». Нет. Это был океан. Глубокий. Вязкий. И он тянул меня на дно слишком быстро.

Я открыла рот, хотела спросить, почему они не развязали меня, но язык онемел.

Руби склонилась ближе и почти беззвучно прошептала:

– Прости меня, Мэди… Пожалуйста, прости.

Мир быстро начал расползаться по краям. Потолок стал жидким, как масло. Голоса из коридора – гулкими, будто из‑под воды. А Руби – всё дальше. Всё меньше. Как и свет. Как и воздух.

Я попыталась сказать хоть что‑то, но язык не слушался.

Последнее, что я увидела – это капля на её щеке. Одна слеза.

А потом – ничего.

***

Тьма.

Настолько плотная и осязаемая, что я не могла понять, открыты ли вообще глаза. Я моргнула раз, другой – или только подумала, что моргнула. Ресницы чуть шевельнулись, но это ничего не изменило. Ни света. Ни движения. Ни звука. Мир схлопнулся до размеров моей черепной коробки.

Я лежала на чём‑то твёрдом. Это точно была не койка из медблока Альфы. Поверхность подо мной была жёсткой, холодной, пропитанной резким запахом сырости и чего‑то железного. Тонкая ткань, а под ней… Металл? Камень?

Тело ныло. Каждая мышца ныла так, словно меня долго и методично избивали, а потом бросили гнить где‑то в подвале. Голова раскалывалась; внутри черепа будто поселился рой разъярённых ос, чей гул заглушал любые другие мысли. В груди ворочалось липкое, удушливое давление. Но это не было чем‑то физическим – само пространство вокруг сжалось, превратившись в тесный стальной кокон, выкачивающий из меня кислород.

Я снова моргнула, отчаянно надеясь увидеть хоть слабую искру, хоть тень.

Ничего.

Темнота была абсолютной.

Я медленно подняла руку, преодолевая сопротивление собственного веса. Дрожащие пальцы пронеслись в сантиметре от лица, но… снова ничего. Ни очертаний, ни тени. Только ощущение движения, глухо отдающееся в суставах.

Может, я ослепла?

Эта мысль вонзилась в мозг ледяным когтем. Первобытный, животный ужас парализовал дыхание. Я резко села и тут же застонала от боли. Поясница взорвалась болью, шея онемела, а в ушах громко зазвенело. Я попыталась встать, но ноги не слушались – слабые, ватные, они только подогнулись, и я рухнула обратно, больно ударившись локтем о пол.

Я попыталась вспомнить, как здесь оказалась. Собрать все события по кусочкам. Руби… Она стояла у капельницы. Говорила что‑то спокойным, убаюкивающим голосом. Я уже не слушала – просто ждала, когда она уйдёт. Когда это всё закончится.

Вспышка. Мгновение. И – тьма.

Резкий обрыв, за которым не было ничего, кроме этого беззвучного ада.

Я сделала глубокий вдох, и лёгкие наполнились затхлым, спёртым воздухом. Здесь не было сквозняка или намёка на движение. Пространство было словно застывшее. Вакуум. Гроб?..

Тьма обволакивала – вязкая, непроницаемая, сгущённая до состояния смолы, что липла к коже, к мыслям, к самому дыханию. Я снова провела рукой перед лицом, надеясь уловить хоть малейший намёк на свет или реальность, на что‑то, что скажет: «Ты жива, Мэди». Но пальцы рассекали пустоту, и только слабый треск суставов нарушал эту бесконечную тишину.

Тишина… Она была не просто отсутствием звука – она была барьером, который отрезал меня от мира, прошлого и от само́й себя.

Я сжала кулаки, ногти впились в ладони, и боль – резкая, настоящая – на миг вырвала меня из оцепенения. Значит, я всё ещё была здесь. Всё ещё дышала. Но где? И почему?

Мысли вновь закружились, как стая ворон над падалью, каждая из них клевала кусочек моего разума, оставляя за собой рваные раны сомнений. Ослепла ли я? Или это место – какая‑то бездна, куда свет просто не доходит? Может, я умерла, и это – наказание, вечное падение в никуда, где нет ни рая, ни ада, только пустота, пожирающая всё, что я когда‑то знала?

Я снова попыталась встать, цепляясь за холодную поверхность под собой. Пальцы скользили по чему‑то гладкому и одновременно шершавому на ощупь – металл, покрытый ржавчиной? Или камень, отшлифованный временем? Я не знала. Не могла знать.

Тело дрожало, каждая мышца кричала о предательстве, о том, как я подвела его. Ноги тут же подкосились, и я снова рухнула, на этот раз ударившись коленями. Боль пронзила, как молния, и я закричала – хрипло и надрывно. Но звук утонул в этой прокля́той тьме, не вернувшись даже слабым эхом. Словно его и не было. Словно меня не было.

Грудь сдавило сильнее. Дыхание стало рваным, прерывистым – я хватала ртом воздух, который казался слишком тяжёлым и пыльным. Я прижала ладонь к сердцу: оно быстро и отчаянно билось о рёбра, будто пытаясь вырваться из этой тёмной клетки.

Я закрыла глаза – или открыла? Какая разница, если всё равно ничего не видно. Слёзы накатили внезапно – горячие, жгучие, – но даже они не принесли облегчения. Они просто катились по щекам, растворяясь в холоде и одиночестве. В этой бездонной пропасти, где я осталась одна.

Тьма не отпускала. Она не просто окружала, а проникала внутрь, заполняя и сжимая лёгкие. Я провела языком по пересохшим губам, ощущая трещины и солоноватый привкус: то ли пот, то ли слёзы, то ли кровь, которую я не замечала. Всё смешалось в этой пустоте, где даже собственное тело начинало казаться чужим, далёким, как эхо чьей‑то другой жизни.

Я вытянула руку в сторону – медленно, боясь, что пальцы наткнутся на что‑то живое… или мёртвое. Ничего. Только холодная стена – гладкая, но с мелкими выщербинами, будто кто‑то когтями выцарапывал здесь свою последнюю надежду.

Я провела ладонью дальше, чувствуя, как дрожь пробегает по позвоночнику, как каждый сустав отзывается слабым, глухим протестом. Стена уходила вверх – в бесконечность, в эту непроглядную мглу, где не было ни верха, ни низа, ни края. Только я – маленькая, съёжившаяся точка в центре этой бездны.

– Где я? – прошептала я, и голос сорвался – хриплый, надтреснутый, как старая пластинка, которую слишком долго крутили.

Слова повисли в воздухе, но тут же растворились, проглоченные тишиной. Я ждала ответа – от кого? От чего? От стен? От самой себя? Никто не откликнулся.

Только сердце стучало в груди – неровно, с перебоями, как барабанщик, потерявший ритм. Я вновь прижала ладонь к рёбрам, пытаясь унять этот звук, но он только усиливался, отдаваясь в ушах, висках и горле. Это было всё, что у меня осталось – этот слабый, упрямый стук, доказывающий, что я ещё не исчезла.

Я медленно поползла вперёд на четвереньках, цепляясь за пол пальцами, которые онемели от холода. Колени ныли, кожа саднила, но я не останавливалась. Где‑то должен быть выход: щель под дверью, стык плит – хоть какой‑то намёк на то, что у этого пространства есть предел. Я не могла просто лежать и позволить тьме переварить себя.