Но каждый дюйм, каждый маленький рывок вперёд только глубже затягивал в ощущение бессилия. Пространство сжималось – стены будто сдвигались. Хотя я не видела, но чувствовала их присутствие: колоссальный вес и молчаливую насмешку. Они знали, что я никуда не уйду. Знали, что я уже проиграла.

– Руби… – имя сорвалось с губ, как выстрел в пустоту, глухо ударившись о невидимые стены.

Её лицо вспыхнуло перед глазами с пугающей яркостью: мягкие черты, светлые волосы и синие глаза, полные необъяснимой тревоги. Она стояла у капельницы, её пальцы сжимали шприц с мутной белой жидкостью, а голос дрожал, когда она что‑то говорила. Что? Я не помнила. Слова ускользали, оставляя только её взгляд – виноватый, умоляющий, будто она знала, что будет дальше. Знала, куда меня отправят.

Это она сделала? Или Тэд? Или я сама довела себя до этого, отказываясь говорить, сопротивляясь, цепляясь за остатки гордости, которые теперь рассыпа́лись в пыль под моими дрожащими руками?

Я остановилась, захлёбываясь собственным дыханием. Воздух был густым, липким, он обволакивал горло, как паутина, и я кашлянула, чувствуя, как грудь содрогается от усилия. Кашель отозвался болью в плече и рёбрах – острой, раскалённой, – и я съёжилась, обхватив себя руками. Всё тело кричало от усталости, от холода, от этой бесконечной тьмы, которая высасывала из меня жизнь по капле.

Я хотела закричать, выплеснуть всё – страх, ярость, отчаяние, – но горло сжалось, и вместо крика вырвался только сдавленный всхлип.

– Лео… – имя брата обожгло губы.

Я видела его – или думала, что видела. Маленькая фигурка в дверном проёме, худые плечи и глаза, в которых плескалась надежда. Было ли это реально? Или разум, измученный и сломленный, подсунул этот образ, чтобы я не сорвалась в пропасть окончательно? Я стиснула зубы, чувствуя, как челюсть сводит от напряжения. Если он был там, если я действительно видела его, то почему сейчас я гнила в этой бездне?

Слёзы хлынули с новой силой. Горячие, жгучие, они были единственным живым и тёплым в этой дыре. Я слышала, как капли разбиваются о пол – тихий, издевательский звук в абсолютном вакууме. Я подтянула колени к груди, обхватила руками и уткнулась лицом, прячась от тьмы, которая всё равно находила меня, просачиваясь сквозь веки и сквозь саму мою суть.

– Я не хочу умирать здесь, – прошептала я.

Но даже этот шёпот был криком – криком в пустоту, криком к тем, кого я потеряла, к тем, кто бросил меня сюда.

Лицо Айкера всплыло в темноте – тёплые глаза, твёрдый взгляд, его рука, сжимающая мою каждый раз, когда нужна была поддержка. Он бы не бросил меня. Никогда. Но его больше нет. Из‑за меня. Из‑за моей слабости и ошибки. Его кровь до сих пор липла к рукам – невидимая, но такая реальная…

Я сжала кулаки до хруста костяшек, пытаясь раздавить эту вину, но она была везде.

– Прости… – выдохнула я, и слёзы смешались с хриплым дыханием. – Прости, Айкер…

…прости, Лео. Прости, Маркус. Прости, Тео. Прости, Остин. Я подвела вас всех. Каждого. По-своему. И теперь расплачиваюсь за это в прокля́той яме, где даже мои крики никто не услышит.

Мысли рвались, метались в голове, не давая покоя. Лица, голоса, моменты – всё мелькало перед глазами. Маркус – его спокойный тон, его тень за моей спиной, его глаза, полные любви и нежности. Тео – его смех, дурацкие шутки, которые раздражали и спасали одновременно. Остин – его молчаливая сила, его присутствие, которое заставляло меня чувствовать себя защищённой.

И Лео… Мой маленький Лео, мой единственный свет в этом аду. Тот, ради кого я должна была выжить. Но я провалилась.

Я ударила кулаком по полу – раз, другой, третий. Костяшки заныли, кожа лопнула, но боль была слабее той, что раздирала меня изнутри. Я продолжала бить, пока рука не онемела, пока не почувствовала влажность крови на пальцах. Физическая боль была хотя бы честной. Простой. Она не лгала. Она просто… была.

Но она не заглушила тьму. Тьма была сильнее. Она обнимала меня, как старый друг, шептала в ухо, что я принадлежу ей, что я всегда была её частью. И я начинала верить. Начинала тонуть. Позволяла ей затянуть меня глубже, туда, где не нужно было бороться, не нужно было помнить.

Я откинулась назад, прижимаясь спиной к ледяной стене. Холод пробирал до костей, но я уже не чувствовала его так остро – он стал частью меня. Я попыталась вспомнить свет. Солнце. Лампы Тэты. Даже тусклый отблеск камина в кабинете Тэда. Хоть что‑то, что напомнило бы мне, что мир не всегда был таким.

Но всё, что я видела, – это чёрное полотно. Бесконечное. Безжалостное. Поглощающее.

Свет ушёл. Осталась только я – и эта бездна, которая медленно превращала меня в ничто.

– Я ещё жива, – прохрипела я, просто чтобы услышать себя.

Но слова прозвучали слишком пусто. Жива ли я? Или это просто оболочка, которая ещё не поняла, что её бросили умирать? Вопрос повис в голове – тяжёлый и безответный. Я сжалась сильнее, пряча лицо в коленях, и затихла. Тьма молчала вместе со мной. Но я знала: она ждёт. Ждёт, когда я сломаюсь. Когда последняя искра во мне погаснет, и я стану частью этой пустоты. И я боялась, что этот момент уже слишком близко.

И всё же я не сломалась.

Не в эту минуту. Не в этот вздох. Не в этот ужасный, липкий миг, растянутый на вечность.

Я сидела в тишине, прислушиваясь к ней. Она пела мне песню смерти – монотонную, убаюкивающую, обещающую покой. Но время не шло. Оно замерло где‑то за пределами этого гроба без крышки.

Я потеряла счёт секундам, потом минутам. Потом даже мыслям. Всё слилось в одно бесконечное «сейчас», в котором не было ни начала ни конца. Память рассыпа́лась – лёгкая, мёртвая, ускользающая сквозь пальцы. Лица стирались. Имена таяли на языке прежде, чем я успевала их произнести. Казалось, я вот‑вот забуду даже своё собственное. Свою цель. Саму себя. А потом просто окончательно исчезну, и никто не заметит разницы.

Но боль… она не давала мне исчезнуть.

Каждый вдох отзывался в теле эхом. Старые раны снова ныли, напоминая о себе острыми вспышками. Плечо пульсировало тупой, глубокой болью – волнами, которые накатывали и отступали, но никогда не уходили насовсем. Раздробленная пулей кость ещё не успела срастись. У меня было ощущение, что что‑то внутри осталось не так. Осколки, неправильные углы, части меня, которые больше не складывались в единое целое.

Рёбра ныли при каждом движении, не давая забыть, через что я прошла. Синяки, трещины, переломы – всё сплелось в одну непрерывную симфонию боли. Ничто не позволяло ни исцелиться, ни сдаться. Всё внутри было натянутой струной, слишком тонкой, чтобы выдержать следующий удар. И я знала: следующий удар обязательно будет.

Я провела дрожащими пальцами по ключице, нащупывая глубокий шрам – неровный и грубый. Пуля прошла сквозь моё тело и убила Айкера. Я это помнила. Помнила кровь – горячую, липкую; она была повсюду. Помнила, как кричал Лео. Помнила боль настолько яркую, что от неё хотелось умереть. Просто перестать существовать, лишь бы она закончилась.

Сейчас эта боль осталась – слегка приглушённая, глубокая, как призрак, который не уходит. Никакие витамины или «восстановительные капельницы», которыми меня пичкали те семь дней, не вернули мне целостности. Всё было не так. Я не чувствовала себя целой. Части меня были разбросаны где‑то там, в прошлом, в той комнате, где я потеряла всё. И я не знала, можно ли их теперь собрать обратно.

Семь дней. На Альфе я провела семь дней. А в этом месте?

Я не знала, сколько прошло времени. Часы здесь не существовали. Прошёл ли час или день – понять было невозможно. Голод не приходил. Жажда была, но слабая, размытая, почти нереальная. Даже тело, когда‑то привыкшее к ритмам света и смене обстановки, теперь растворилось в этом безвремени. Только боль оставалась постоянной. И холод. И одиночество, которое с каждой секундой проникало всё глубже и глубже.

Я сидела, шкрябая пол ногтями. Царапины на бетоне были бессмысленными, но они давали хоть какое‑то ощущение контроля. Я лежала на ледяном полу, чувствуя, как он высасывает из меня тепло. Затем снова сидела. Прижимала колени к груди. Обхватывала голову руками. И снова лежала. Цикл повторялся бесконечное количество раз.

Я начала считать. Не чтобы отмерять время, а чтобы не сойти с ума. Один. Два. Три. Каждый счёт был якорем. Доказательством, что я ещё здесь. Четыре. Пять. Что я ещё способна думать. Шесть. Семь. Чтобы не раствориться окончательно в этой вязкой, чужой темноте.

Я не знала, что будет, если я перестану. Может быть, исчезну. Может, превращусь в нечто бесформенное. Может, стану частью этого места, одной из его теней, которая не помнит, кем была когда‑то.

Восемь. Девять. Десять.

Иногда я слышала что‑то. Или мне казалось, что слышала. Слабые, едва уловимые звуки: шорох, скрип, царапанье. Они приходили и уходили, ускользая прежде, чем я успевала понять, реальны ли они. Может, кто‑то царапал стену изнутри. Или снаружи. Я не знала, где у этого места было «внутри», а где – «снаружи». Границы совсем размылись.

Может, эти звуки были внутри меня. Мой разум, пытающийся создать хоть какой‑то стимул, чтобы не разрушиться в этой пустоте. Может, они были мной – моим дыханием, моим сердцебиением, отражённым от стен и вернувшимся искажённым эхом.

Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать.

Я вновь нашла в себе силы встать – не полностью, а на колени. Сначала пошатываясь, опираясь на дрожащие руки, потом немного увереннее. Каждое движение давалось с трудом, но я заставляла себя двигаться. Я ощупывала стены и пол, пытаясь представить себе это пространство.

Гладкие листы чего‑то, холодные под ладонями. Кое‑где вмятины, выщербины, швы, по которым скользили пальцы. Ни ручек, ни выступов. Ни следов человеческого присутствия. Только замкнутая коробка, в которой можно лишь ждать.

Ждать чего? Спасения? Смерти? Я не знала. И это незнание разъедало меня изнутри.

Я чувствовала, как трещала по швам, как разваливалась на части, которые больше не хотели держаться вместе.

Я не спала. Или спала?.. Я не понимала. Когда глаза и так ничего не видят, сон от реальности не отличить. Границы размылись. Я проваливалась в забытьё и выныривала из него, не понимая, сколько прошло времени. Минуты? Часы? Дни?

Иногда я просыпалась от собственного крика. Во снах я падала, летела вниз без конца, сквозь пустоту, которая не имела дна. Просыпалась с бешено колотящимся сердцем, задыхаясь, хватаясь за холодный пол, чтобы убедиться, что я всё ещё здесь, что я не исчезла. Хотя, может быть, исчезновение было бы милосерднее.

Иногда я просыпалась от собственного голоса. Сломанное, шепчущее «помогите» звенело в черепе. Я не помнила, как начинала говорить, не помнила, к кому обращалась. Может, к себе. Может, к призракам.

Но всё это было ничем по сравнению с голодом.

Он пришёл не сразу. Сначала я просто чувствовала лёгкое урчание в животе – привычное после пропущенного приёма пищи. Я даже не обратила на это внимания. Потом – тянущее ощущение пустоты. Неприятное, но терпимое. Затем – боль. Тупая, грызущая, животная. Она шевелилась внутри, как червь, как нечто живое, требующее еды, внимания и меня саму. Желудок сводило спазмами. Острыми, жгучими приступами, от которых я сгибалась пополам, зажимая рот рукой, чтобы не закричать.

Я сжималась в комок на полу, обхватывая живот и пытаясь не думать о еде. Но разум рисовал образы – навязчивые, яркие, слишком жестокие в своей простоте.

Хлеб. Простой хлеб – грубый, чёрный, рассыпчатый. Я видела его так отчётливо, что чувствовала запах. Варёное яйцо – горячее, с треснувшей скорлупой, с желтком, который крошится и вяжет на языке. Даже прокля́тая каша из толчёных желудей и пепла, которую готовила Рут в самые отчаянные времена в Галене и которую я ненавидела с детства. Сейчас я бы отдала всё за тарелку этой каши. Всё.

Вода. Я мечтала о воде – о глотке холодной, чистой, текущей по горлу, заполняющей пустоту. Но губы были сухими, потрескавшимися, кожа шелушилась и отваливалась кусками. Язык прилипал к нёбу, а глотка саднила при каждом вдохе и при каждой попытке сглотнуть.