Я ела медленно, почти с благоговением, боясь спугнуть это странное, ускользающее чувство жизни, которое возвращалось ко мне с каждой ложкой. Густая похлёбка немного обжигала рот, и от этого губы начали по‑настоящему чувствовать: трещины, соль, боль. Но я продолжала есть. И с каждой ложкой будто припаивала обратно отломанные куски себя – не как раньше, не ту Мэди, которой больше не было, но кого‑то нового. Кого‑то, кто всё ещё хочет дожить хотя бы до следующего утра. Ту, в которой зарождалось болезненное, жгучее чувство мести. Оно росло медленно, но неотвратимо – с каждым ударом сердца, с каждым вдохом.

Я доела почти всё, оставив только кусок хлеба. Не потому что больше не могла, а потому что так было правильно. Этот хлеб был моим маленьким актом контроля. Я решала, сколько мне нужно. Я. А не они.

Вернувшись на кровать, я не легла, а села, прислонившись спиной к прутьям. Металл был холодным, но в этом холоде было что‑то настоящее, что‑то простое и честное – в отличие от слов, уколов и голоса того существа, что называло себя Дакстон Хаф.

Я закрыла глаза, чувствуя, как еда медленно оседает в пустом желудке, успокаивает, возвращает часть забытого контроля над телом. Тошнота немного отступила, оставив после себя только тупую тяжесть. Даже сердце билось чуть ровнее.

В голове пульсировал всё тот же образ – лицо парня. Я видела не так уж много лиц за последнее время, но ни одно из них не вреза́лось в память так же сильно, как его. Что‑то в его взгляде цепляло и не отпускало. И это была не жалость. Нет. Жалость к себе я никогда не выносила. И это был не страх. А что‑то другое. Мне казалось, что слишком много времени я провела среди тех, кто смотрел на меня как на объект, чтобы не заметить, когда кто‑то смотрит иначе.

В животе всё ещё сохранялось неприятное напряжение – не от оставшегося лёгкого чувства голода и даже не от постоянного чувства тревоги, которое въелось за эти дни так глубоко, что уже стало частью меня.

Завтра он вернётся. Он сказал это как… обещание.

И вдруг я поняла, что хотела дожить до завтра. Только ради этого. Чтобы проверить, вернётся ли он. Чтобы снова услышать его голос и понять, кого же он мне напоминал. Чтобы ещё раз увидеть в его глазах то, что я увидела сегодня. Ту искру человечности, которую я боялась потерять в себе.

Пусть это было нелепо. Пусть глупо. Плевать.

Но впервые за долгое, бесконечно долгое время я хотела, желала, чтобы следующий день наступил.

Глава 7

Тэта.

Маркус сидел ещё какое‑то время после того, как вертолёт приземлился в ангаре и техники приступили к его обслуживанию. Двигатель тихо постукивал, остывая. Звуки инструментов, голоса людей – всё это доносилось откуда‑то издалека и приглушённо, будто через толщу воды.

Он с силой сжимал кулаки. Настолько, что ногти впивались в ладони, оставляя болезненные следы. Но эта боль не могла сравниться с той агонией, что роилась, как насекомые, внутри его головы. В его душе. Она разъедала изнутри, выжигала мысли, не давала дышать ровно.

Они вернулись с поисков около двадцати минут назад. С безрезультатных поисков. Они пролетели над километрами мёртвой земли, просканировали каждую дорогу, каждую развилку, каждый проклятый поворот. Но те словно испарились: ни следов шин, ни брошенных вещей, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться.

Он понимал, что Амелия и Тесса уехали в сторону Эпсилона. На юг. К чертовому заповеднику Шони, где находился этот проклятый бункер вместе с Дакстоном. Они долетели до безопасной границы, за которой воздушное пространство Эпсилона начинало патрулироваться их системами ПВО. Лететь дальше означало объявить им войну, к которой никто не был готов. Но даже в пределах досягаемости они не смогли обнаружить ни малейшего следа беглянок.

Ничего. Абсолютно ничего.

Перед глазами Маркуса вновь вспыхнул её образ – слишком яркий, слишком живой и слишком мучительный. Мэди. Та самая девушка с глазами цвета ранней весны, со звонким голосом, который звучал как вызов, и сердцем, способным выдержать то, что сломало бы любого взрослого. За какие‑то четыре месяца она стала для него всем. Той, кого он так сильно полюбил и так быстро потерял.

Но она исчезла. Растворилась в этом прогнившем до основания мире.

С первых дней, когда её израненная, сбежавшая от ужаса семья ступила на территорию Тэты, у Маркуса была возможность узнать, кто они. Вся информация, накопленная до падения Хейзл, лежала у него на ладони: Сэм Миллер – изменник, офицер, сбежавший от долга, присяги и системы. Тот, кто под предлогом «так будет лучше» вместе со своим братом, Остином Миллером, украл и распространил засекреченную несколькими влиятельными государствами информацию о вирусе, привезённом из космоса.

Мэдисон Миллер – дочь предателя. Просто тень за его спиной, заложница прошлого отца, способ манипулирования и всего лишь жертва обстоятельств. Мишень.

«Найти. Уничтожить всю семью».

Он не должен был подпускать её к себе. Должен был построить высокую, непробиваемую стену – как бетон корпорации, что до сих пор лежала под землёй, храня секреты мёртвого мира. Сохранить холодную дистанцию, как делал всегда. С другими. Со всеми. Но с ней… с ней не вышло.

Мэди не вписывалась в рамки, не подчинялась приказам. Бесила его своей редкой дерзостью, глупыми решениями и невыносимым упрямством. Она врывалась в его жизнь без спроса, нарушала все границы, которые он так старательно выстраивал годами. Сжигала изнутри. Разрушала его контроль. Заставляла чувствовать то, что он давно запретил себе чувствовать.

И в то же время напоминала, ради чего вообще стоило драться в этом выжженном мире. Ради чего стоило вставать каждое утро и делать то, что он делал.

Она не просила спасения. Она боролась. И он видел в ней ту же ярость, что жила внутри него самого. Ту же готовность драться до конца, даже когда шансов не осталось. А теперь… теперь она была где‑то далеко, в руках у тех, кто перестал считать людей за людей.

Маркус провёл ладонью по лицу и поднялся с кресла. На его пальцах осталась его собственная кровь: он всё же не заметил, как продавил ногтями грубую кожу. Тёмные полумесяцы на ладонях, из которых сочилась кровь. Он даже не заметил, как прокусил губу, лишь ощутил медный привкус во рту.

Он шагнул к выходу из вертолёта, и металлический трап глухо лязгнул под его шагами. Техники обернулись, но в тот же момент отвели взгляды, стараясь не нарваться на неприятности. Маркус был не в том состоянии, чтобы вести с кем‑то пустой трёп или отвечать на глупые вопросы.

Во внутреннем дворе ангара его уже ждал Остин. Рядом с ним стоял Тео, переминаясь с ноги на ногу и изучая что‑то на экране планшета, подключённого к обшарпанному терминалу. Свет экрана отражался на его лице, делая его почти бледным.

Шаги Маркуса отдавались в гулком пространстве ангара, как удары сердца – медленно, точно, тяжело. Остин повернулся к нему первым. Его глаза – красные от бессонной ночи, от слёз, от безысходного скрежета тревоги внутри – были прикованы к Маркусу с той яростью, которая могла быть только у человека, потерявшего детей. Его детей.

Тео поднял голову и встретился взглядом с другом. В его глазах читалась усталость, разочарование и что‑то ещё – страх признать вслух то, что они все уже понимали.

– Ну? – нарушил тишину Маркус.

– Ничего, – выдохнул Тео так, будто это слово прожгло его язык насквозь.

Маркус подошёл ближе. Он стоял как скала: вся его энергия, сдержанная и напряжённая, была готова обрушиться прямо здесь и сейчас. Он даже не посмотрел на экран планшета. Его глаза были устремлены куда‑то вдаль, не пытаясь сфокусироваться хоть на чём‑то.

– Я несколько раз проверил данные со спутников… – продолжил Тео, глядя в экран. – Камеры, в конце концов. Но ничего нет. Вообще. Даже не «ничего интересного». Просто – ничего. Пустота.

– Как будто кто‑то вытер всё тряпкой, – добавил Остин. Его голос дрожал от едва сдерживаемого бешенства.

– Тесса была этой самой «тряпкой», – глухо отозвался Тео, отсоединив планшет от терминала. – Но всё равно… это ненормально. Даже если они спрятались под землёй – тепловые пятна с дронов, шум, что‑то должно было быть. Они как будто… – он запнулся. – Как будто просто исчезли. Испарились.

Маркус ничего не ответил. Лишь сделал шаг назад. Затем ещё один. После чего повернулся и направился к лифтам, возле которых до сих пор горели лампы аварийного освещения, рисуя на бетоне зловещие тени.

Остин бросился за ним.

– Что ты собираешься делать? – спросил он, догоняя его.

– Ничего, – равнодушно ответил Маркус.

Остин застыл на месте, его грудь резко вздыбилась.

– Что?!

Маркус продолжал идти, будто не заметил его тона.

– Ты сказал – «ничего»?!

Он резко подошёл вплотную, схватил Маркуса за плечо и развернул к себе.

– Ты серьёзно, чёрт побери? Они там! Где‑то там! Моя семья, твои люди! Ты просто сдался?! У тебя были чёртовы вертолёты! Люди. Карты. Доступ к спутникам. Ты пришёл с пустыми руками, а теперь заявляешь мне, что собираешься делать грёбанное «ничего»? Ты не можешь, Маркус, – прошипел Остин ему в лицо. – Ты не имеешь права. Пока они там, ты…

– Именно поэтому, – резко перебил Маркус. – Именно поэтому сейчас я не сделаю ни хрена, пока не пойму, что именно происходит. Я не отправлюсь на убой. Не потащу за собой людей вслепую. Я не буду гоняться за призраками в ёбаном лесу, пока они смеются над нами изнутри своих стен, Остин.

Воздух между ними дрожал, как натянутый трос, готовый лопнуть от одного неверно сказанного слова. Остин тяжело дышал, будто каждый вдох был рывком в горло. Он смотрел в глаза Маркусу – тёмные, ледяные, с болью, застывшей где‑то глубоко, – и больше всего на свете хотел его ударить. Чтобы тот очнулся. Чтобы почувствовал хоть что‑то, кроме этого чёртова выжженного равнодушия.

– Твою мать, Маркус, – выдохнул он, отшатнувшись. – Ты был единственным, кому я доверил их. Единственным, кто знал и понимал, на что я пойду ради своих детей. Ради Мэди. Ради Лео. А теперь ты стоишь и несёшь мне херню про «не пойму, что происходит»?!

Маркус не ответил. Он смотрел на него, но не слушал. Не потому что не хотел, а потому что больше не мог. Потому что у него внутри стало слишком тихо. Слишком пусто. Он уже сорвался. Просто не вслух. Не здесь. Где-то глубоко внутри, там, куда никто не мог заглянуть, он уже разваливался на части.

– Чёрт бы тебя побрал, – продолжал Остин, шагая за ним в открывшийся лифт. – Мэди – ребёнок. Плевать, сколько ей лет. Она мой ребёнок. Она чёртова девчонка, которую я носил на плечах, которую я защищал с пелёнок, когда весь мир летел к чертям.

Его голос задрожал. Сломался на последних словах.

– А ты… ты ведь любишь её. И ты понимаешь меня, чёрт тебя дери. Не как отец, а как человек, внутри которого есть чувства. Ты лучше всех это понимаешь.

Лифт открылся на восьмом уровне. Белый стерильный коридор и запах антисептика резко ударили в нос. Маркус вышел первым. Его шаги по кафельному полу отдавались глухим эхом, словно кто‑то невидимый повторял их позади с задержкой в долю секунды. Остин пошёл следом, не отставая ни на шаг.

– Ты любишь её, – повторил он тише, но с тем же напором. – Я не был против ваших отношений. Я видел, как ты на неё смотрел, видел, как ты с ней говорил. Видел, как она ломала тебя – и как ты позволял ей это делать с собой. Она ведь для тебя настолько же важна, как и для меня.

Он сделал вдох. Ещё один. Пытался удержать голос ровным, но не получалось.

– И если ты сейчас уйдёшь, просто уйдёшь… я клянусь, Маркус, я сам полечу туда, один, с ружьём и старой картой. Я не стану смотреть, как ты сдаёшься и просто отдаёшь мою дочь в руки этих ублюдков.

Маркус резко остановился и обернулся к Остину. Его глаза были мертвы и живы одновременно. В них плескалась такая ярость, такая боль, что она не просто вырывалась наружу – она испарялась внутри, оседая на голосовых связках, на движении рук, на каждом вдохе.

– Думаешь, я не хочу сорваться туда? – прошипел он. – Думаешь, я не ломаюсь каждый раз, когда закрываю глаза и вижу, как они хватают её за волосы, тащат по коридору? Как они забирают Лео? Как они…

Он осёкся, стиснув зубы так, что скулы выступили острыми углами.