Сталь щёлкнула, перерезая петлю. Левая рука безжизненным грузом рухнула вниз, и плечо взорвалось ослепительной вспышкой боли. Но едва из моего горла вырвался первый стон, Руби перерезала вторую нить. Правое предплечье дёрнулось в конвульсии, и я вскрикнула – коротко, надрывно, захлёбываясь в этой новой порции агонии.

– Стой, тише! – Руби мгновенно подставила ладонь, ловя мою распухшую, багровую конечность, не давая ей удариться о каркас кровати. Она осторожно уложила обе мои руки на живот, прикрытый пиджаком, и её пальцы профессионально заскользили по суставам. – У тебя вывих… Мэди, нужно вправить сустав сейчас, пока ткани не отекли окончательно и мышцы не зажали кость.

Она посмотрела мне прямо в глаза, и в её зрачках я увидела отражение собственного ужаса.

– Но сначала я дам тебе дозу обезболивающего и антибиотик. Ты не выдержишь вправку наживую.

Я судорожно сглотнула, впиваясь пальцами в ткань пиджака. Руби вытащила из сумки несколько шприцев и, быстро проверив ампулы, набрала в первый прозрачную жидкость. Она постучала по шприцу ногтем, выпуская лишний воздух, и посмотрела на меня с лёгкой тенью сомнения.

– Это сильный препарат. Он быстро подействует, – пробормотала она, перехватывая мою руку и вводя иглу в вену.

Я не отрывала глаз от её лица, пытаясь найти в её взгляде хоть что‑то, что могло бы дать мне опору. Сочувствие. Понимание. Что угодно. Но в них отражалась только странная боль.

Тепло от пиджака начало смешиваться с лёгким жжением препарата, который начал растекаться по венам, затапливая за собой всю боль. Это было странное ощущение, словно волны жара и холода боролись за власть над моим телом. Руби, сосредоточенная, но явно потрясённая, тоже не сводила глаз с моего лица, будто боялась, что я могу потеряться где‑то между сном и реальностью. Она выждала несколько секунд, наблюдая за моей реакцией, а затем подготовила второй шприц, заполнив его другой чёрной жидкостью.

– Антибиотик, – коротко пояснила она, вновь на мгновение заглянув мне в глаза.

Я отвела взгляд к потолку. Пятна плесени начали медленно кружиться, сливаясь в причудливые узоры. Препарат начал действовать, окутывая сознание ватой, отодвигая недавний кошмар куда‑то на задворки. Боль стала тупой, отдалённой, словно она происходила не со мной.

– Хорошо. Теперь… – Руби сделала глубокий вдох, собираясь с силами. – Давай закончим с твоей рукой.

Я понимала, что сейчас произойдёт. Знала, какой звук издаст кость, возвращаясь в ложе, и от этой мысли по телу прошла липкая волна тошноты.

– Готова? – тихо спросила она, берясь за моё предплечье.

Я стиснула зубы до скрежета, зажмурившись так сильно, что перед глазами поплыли яркие пятна.

Руби не стала медлить, и в этом была её единственная милость. Ослепительная, разрывающая вспышка прошила всё тело от кончиков пальцев до самого позвоночника, выбивая воздух из лёгких. Я захлебнулась криком, когда сустав с тошнотворным хрустом встал на место. Горячая, тяжёлая пульсация мгновенно заполнила руку, сотрясая каждую жилку.

– Всё, Мэди… – голос Руби доносился откуда‑то издалека. Она крепко удерживала мою кисть в своих тёплых ладонях. – Всё закончилось. Дыши. Просто дыши.

Я судорожно втягивала ртом воздух, чувствуя, как дикая агония сменяется тупой, изнуряющей болью. Она больше не резала – теперь она давила, превращая руку в свинцовую гирю.

Руби принялась осторожно обрабатывать моё плечо, на которое действие обезболивающего явно не распространялось. Кожу жгло, мышцы под ней будто разрывало невидимыми когтями, и каждое прикосновение отдавалось в голове ударом молота.

– Где… мой брат? – едва слышно спросила я, борясь с пересохшим от жажды горлом.

Руби замерла. Это длилось всего мгновение, но я почувствовала, как её пальцы на моём плече напряглись, выдавая внутреннюю борьбу.

– Он… он в порядке, – произнесла она, не глядя на меня. – Тэд забрал его у тех девушек.

Я не знала почему, но из моих сухих глаз полились слёзы. То ли от облегчения, что она сказала, будто с Лео всё в порядке, то ли оттого, что я не верила этим людям, и Руби, какой бы доброй она ни казалась, могла просто скармливать мне надежду, чтобы я не сдохла раньше времени. Но верить ей сейчас было единственным способом не сойти с ума окончательно.

– Как ты вообще это выдержала? – Руби снова заглянула мне в глаза, и в её взгляде было столько неприкрытого ужаса, что захотелось отвернуться. – Твоё тело…

Я молчала. У меня не было ответов. Внутри осталась лишь выжженная, чёрная пустота. Я отрешённо наблюдала за тем, как её тонкие пальцы осторожно снимают остатки моей одежды, обнажая то, что сотворил Эш.

Когда она полностью раскрыла пиджак, её лицо исказилось в болезненной гримасе. Она сглотнула, отвела взгляд к стене, пытаясь справиться с тошнотой, а затем снова посмотрела на меня – теперь в её глазах плескалась только жгучая, бессильная жалость, и я ненавидела это.

– Подожди минуту, – шепнула она, поспешно укрывая меня тканью.

Руби поднялась и быстрыми шагами направилась к двери, осторожно открывая её. Мой взгляд сразу же встретился с голубыми глазами Тэда.

Он всё это время стоял под дверью?

Я тут же отвела глаза, уставившись в потолок, где облезлая штукатурка складывалась в уродливые, как и всё это место, узоры.

– Ей нужна чистая одежда. И вода. Срочно, – голос Руби из коридора звучал твёрдо, почти требовательно.

Она вернулась почти сразу. Матрас снова прогнулся под её весом, возвращая ощущение чьего‑то присутствия. Руби опустила взгляд на моё плечо и плотно сжала губы; её лицо было белым, как мел, и, несмотря на всю выдержку, я видела, как дрожат её руки.

– Нужно очистить рану, насколько это возможно, – произнесла она и осторожно провела влажным полотенцем по распухшей коже. – Но зашить её здесь не получится… Слишком большой риск занести инфекцию. На Альфе есть всё необходимое для этого.

Она закончила промывать рваные края, наложив временную повязку, когда дверь за её спиной приоткрылась и внутрь вошёл один из людей Тэда. На его руках лежал свёрток одежды. Мужчина бросил короткий взгляд в мою сторону, быстро отвёл глаза и протянул свёрток Руби. Она молча приняла одежду; её пальцы слегка сжали ткань, прежде чем она кивнула, давая понять, что дальше справится сама. Он не стал задерживаться – дверь тихо щёлкнула, и его гулкие шаги растворились в коридоре.

В комнате вновь воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушёнными звуками снаружи – будто вдалеке что‑то двигалось, гудело, готовилось к отправлению.

Я скосила взгляд на одежду в руках Руби. Большая серая кофта, тёмные штаны – простые, грубые, почти солдатские. Но после всего случившегося даже сама мысль о том, чтобы переодеться, казалась чем‑то чужеродным. Моя кожа ныла и зудела, покрытая коркой засохшей крови, липким потом и следами чужого присутствия. Я чувствовала себя осквернённой, и эта грязь пропитала меня до самых костей.

Руби разложила вещи на краю матраса. Я попыталась опереться на локти, чтобы приподняться, но тело предало меня, налившись неподъёмным свинцом. Обезболивающее начало затапливать сознание вязким, мутным туманом; оно отодвигало агонию на задний план, но вместе с ней размывало и саму реальность.

– Тише, давай я помогу, – Руби осторожно подхватила меня под лопатки, помогая сесть.

Из груди вырвался рваный всхлип – смесь жгучего стыда и полного, окончательного бессилия. У меня не осталось ни воли, чтобы протестовать, ни гордости, чтобы скрыться. Было слишком больно, слишком страшно, и я просто позволила ей делать то, что нужно. Мои руки висели, будто чужие, шея не держала голову, всё тело отказывалось слушаться. Когда она сняла с моих плеч пиджак Тэда, я вздрогнула от резкого притока холодного воздуха, и каждый новый контакт ткани с израненной кожей отзывался тупой, изматывающей болью.

– Вот так, почти закончили, – шептала она, натягивая на меня свитер, затем штаны и мягкие носки.

Мне стало теплее, но это тепло скользило лишь по поверхности, не в силах пробраться к сердцу. Там, в самой глубине, образовался ледяной вакуум, который не могла согреть больше ни одна ткань в мире.

Всё вокруг стало зыбким, как отражение в грязной воде. Голоса за стенами превратились в неразборчивый гул, мир медленно терял очертания. Я разомкнула губы, вновь пытаясь спросить о Лео, но не смогла выдавить ни звука. Руби что‑то сказала, погладив меня по руке, но её слова утонули в звонкой, давящей пустоте, которая накатывала на меня тяжёлыми волнами, унося в небытие.

Меня подняли и куда‑то понесли, не обращая внимания на мои слабые стоны и вялые попытки отстраниться. Я ощущала всё отстранённо, как через толстый слой ваты. Чьи‑то руки – в отличие от рук Эша – были тёплыми и пугающе спокойными.

Холодный воздух ударил в лицо – резкий, пропитанный гарью, сыростью и чем‑то затхлым.

Я приоткрыла глаза. То место, куда нас привезли, выглядело как гноящаяся рана на теле земли. Это не было похоже на прежнюю Галену даже отдалённо. Вокруг громоздились остовы ржавых машин и покосившиеся лачуги из кусков шифера и мусора. Грязь здесь была повсюду: она толстым слоем облепляла стены домов и, казалось, даже въедалась в лица людей, стоявших вдоль нашего пути. Серые, измождённые тени провожали нас мёртвыми взглядами. Над всем этим висел тяжёлый смог от костров, в которых, судя по запаху, жгли пластик; и этот едкий дым щипал глаза, смешиваясь с моими слезами.

– Грузите её, – раздался над ухом чей‑то голос.

Меня осторожно уложили на что‑то мягкое внутри фургона. Краем затухающего зрения я успела уловить маленькую фигурку в паре метров от себя. Лео… Его вели к соседней машине. Он не кричал и не сопротивлялся. Его плечи поникли, а взгляд был устремлён в землю, словно он тоже, как и я, сдался этой всепоглощающей серости.

Мы оба были в её ловушке.

Двери фургона захлопнулись, отрезая меня от уродливого мира снаружи. Темнота внутри стала окончательной. Я почувствовала, как машина тронулась, и мерная вибрация двигателя начала баюкать мою боль, превращая её в монотонный шум. Сознание окончательно сорвалось с крючка реальности и рухнуло вниз. Последним, что я ощутила, была пустота – глубокая, холодная и беззвучная. В ней больше не было ни Эша, ни Тэда, ни даже меня само́й. Только тьма.

Глава 4

Писк.

Пронзительный, монотонный, вгрызающийся в мозг ритм.

Он пробивался сквозь плотную, вязкую темноту, которая держала меня в тисках. Темнота отступала неохотно, накатывая тяжёлыми волнами: то затихала, давая ложную надежду на забвение, то возвращалась с новой силой. Этот звук цеплялся за остатки сознания, вытягивая меня на поверхность – в реальность, где не было ничего, кроме боли.

Я не хотела возвращаться. Но тело уже пробуждалось против моей воли.

Веки казались налитыми свинцом, каждая ресница весила тонну. Я попыталась шевельнуть пальцами, но мышцы отозвались тупой, изматывающей ломотой. Где‑то в глубине груди начала ворочаться тревога – холодная и скользкая, – но я никак не могла нащупать причину своего страха.

Всё ощущалось неправильно.

Я была не там, где должна была быть.

Мягкий матрас под спиной. Воздух – холодный, стерильный, пропитанный едким запахом медикаментов и чего‑то ещё, лёгкого, почти незаметного.

Я разлепила глаза.

Комната была чужой. Это был не лазарет Тэты, где я очнулась после случая с пульсарами полтора месяца назад. Сердце пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный галоп. Лёгкие сжались, словно я слишком долго пробыла под водой и теперь всплыла, отчаянно хватая ртом этот мёртвый воздух. С каждым моим вдохом писк аппарата становился всё чаще, превращаясь в истеричный ритм.

Я рванулась, чтобы сесть, но что‑то крепко сжимало мои запястья и щиколотки. Посмотрев вниз, я увидела ремни. Широкие, прочные, они были наглухо притянуты к металлическим креплениям кровати.