– И потом, – продолжал Келлер, волнуясь, – я себе совершенно не представляю, как это сорганизуется и кто будет организатором. Понимаешь, какой-то заколдованный круг, сумасшедший дом. Не могу схватить. Но инстинкта, инстинкта к организации нет. Вот в чем дело. Финны…

– Брось, брось к черту! – крикнул Агафонов. – Что, ты думаешь, что люди не одинаковы все? Ты думаешь, что если он сейчас пьян (он указал на Владю), то, когда ударит час, он своего дела не сделает? Все, все, понимаешь, герои, трусы, подлецы и великие люди, все едят, пьют, спят, блюют и зарятся на женщин. Люди узнаются з тот момент, когда они жертвуют собой. Понимаешь? И вот-то она ему и сказала. Не все могут жертвовать собой. Это начинается тогда, когда кончается фраза. Ты ведь сам рассказывал, как вел себя Владя на подводной лодке. Кроми его любит. А ведь Кроми – это патент. Не так ли? А хочешь, я тебе скажу, что у тебя? Хочешь? Если нет, не скажу.

– Скажи, – тихо произнес Келлер.

– Ты жалеешь свою женщину. Правда? Угадал. Тебе бабу жаль здесь оставить. А мне Веру хоть и жаль оставить, хороша она, но я ее оставлю, если даже буду знать, что она погибнет. У тебя дух другой. Ты вовсе даже не трус и выпить не дурак, но у тебя связанное сердце. У меня – нет.

Агафонов с треском потянулся.

– Воображаю, какое у тебя прощание с ней будет!

– Я уже простился с ней, – тихо сказал Келлер.

– И у меня не баба, а любимый друг.

– Нну, пошел, – загнусавил Агафонов, – что ты предо мной притворяешься? Брось, дорогая! Верка, домой пора, будет лизаться.

Келлер встал.

– К тебе, значит, надо. А в котором часу?

– В семь. Пить завтра не будем. Прощевай. Келлер простился с Порфирычем. Сентиментальный хозяин прослезился, обнимая его:

– Когда увидимся? Где? Будем ли живы? Никто, как Бог. Будь здоров!

И он, еще раз обняв Келлера, ясно и твердо пожал ему руку.

Музыканты расходились. Боб вынул сторублевку и передал ее дирижеру. «На оркестр», – сказал он ему, важно и небрежно. Келлер поцеловал руку Ляли. И вдруг почувствовал, что это бедное, сбившееся с пути существо на самом деле прелестное, совсем не жалко, а скорее – трогательно.

– Можно вас поцеловать? – спросил он просто. И, целуя ее теплые и влажные губы, он почувствовал, что никогда больше не увидит ее.

На улице было сыро и тихо. Неясно темнела конная статуя Николая Николаевича Старшего. Прохожих не было видно. По-видимому, никто не следил за домом.

Глава IV

Через несколько дней Келлер звонил рано, в 7 часов, у большой дубовой двери барского дома на Сергиевской.

Открыла пожилая прислуга, полная и, должно быть, в молодости красивая. Досталась она Агафонову в придачу вместе с квартирой, которую уступили ему бежавшие месяц тому назад за границу хозяева.

Стены просторной и очень высокой передней были затянуты темно-красным сукном, такого же цвета бобрик покрывал пол. Слоновая ступня, служившая вместилищем для тростей и зонтиков, была пуста, на длинной вешалке, на которой могло поместиться десятка два шинелей и шуб, висело теперь лишь два пальто, но на стуле лежало брошенное дамское меховое манто с горностаевым воротником. Лишь одна картина, отличный голландский натюрморт, висела на стене, напротив зеркала. В этом сказывался вкус владельцев.

– Пожалуйте в столовую, – сказала горничная мертвым голосом.

«Сердце дома остановилось, – подумал Келлер, – жизнь идет по инерции. По той же инерции эта женщина содержит квартиру в порядке по-старому, хотя наверное сознает всю бесцельность своей работы. Рано или поздно здесь устроится какой-либо „ком» или „ячейка», и новые люди будут рассматривать эту квартиру с любопытством туристов, посетивших сталактитовую пещеру. Первое время, конечно, а потом пустят на топливо раму с картины Вангеема».

– Что, Борис Николаич уже уложился?

– Все готово, – ответила горничная апатично.

Светила лишь одна лампа в большой люстре столовой. Остальные либо перегорели, либо были забыты. За самоваром сидела Вера с заплаканным лицом и разливала чай. Рядом с ней некая Ванда Францевна, стриженая, слишком большая для женщины, с очень красивыми глазами и ртом. Она курила папиросу и выпускала густые струи дыма. Эта Ванда Францевна была подругой Михаила Агафонова-младшего, несколько дней назад перешедшего финляндскую границу с князем X. От Михаила было уже письмо из Гельсингфорса, доставленное той же организацией, что теперь перевозила Келлера и Агафонова. Сидел еще инженер Венявский, так сказать, «законный» содержатель Веры, очень, впрочем, скромно стушевывавшийся в присутствии Агафонова, и сам седовласый Келлеров друг.

Шел разговор о письме Михаила.

– Михаил пишет, что все хорошо, перспективы отличные, настоящее эльдорадо. Не надо лишь зевать, надо быть умным. У рыжего большие планы и такие же возможности. Ну что, Коля, – обратился к Келлеру Агафонов, – итак, едем?

Келлер знал, что рыжим называли англичанина Бича, но в лицо этого господина никогда еще не видал. Так как при создании планов всегда упоминали имя Бича, то это лицо в его сознании представлялось ему необыкновенно могущественным.

Выражения «эльдорадо» и «не надо зевать» резнуло ухо как новое, которое лучше бы было в данный момент не стараться объяснять себе. «Вероятно, это относится к получению видных ролей, – успокоил себя Келлер. – Ну, меня это не касается, я не честолюбиво.

– Иди-ка сюда, – сказал ему Агафонов, – а то здесь все эти бабьи тары-бары, сухие амбары, а я тебе и не передал того, что нужно.

Они перешли в кабинет. Большой чемодан Бориса, доверху наполненный, но еще не закрытый, стоял посреди комнаты.

– Вот, получай, – и Агафонов передал Келлеру тугой пакет новеньких, хрустящих тысячных финских марок. – Это на тот случай, если нам придется действовать отдельно. Все может быть. А документ для белых финнов у тебя есть?

– Да, – сказал Келлер, – но за подписью командира и судового комитета. С фотографической карточкой.

– Ладно. А куда ты его спрятал?

– В сапог.

– Ну, как настроение? Бодр?

– Все в порядке. Жаль Петербург оставлять. Люблю его.

– Ничего, вернешься.

– Так ли, Борис? А у тебя есть предчувствие, что вернешься?

– У меня никогда не бывает никаких предчувствий. Ну, пойдем. Пить не будем, но рюмку выпьем. С тараньей икрой! Обожаю.

Они вернулись в столовую.

– Борис Николаевич, – сказала Ванда Францевна с чуть польским акцентом, – вот я принесла свою фотографию и письмо для Михаила Николаевича. Вам не трудно будет передать это ему?

– Ради Бога, – ответил Агафонов, – совсем не трудно.

– И скажите ему, что мне тяжело без него. Я не знаю, как я проживу здесь со своей старой матерью.

Ее голос был совершенно спокоен. Она снова сильно затянулась.

Борис ничего не ответил и, криво усмехнувшись, взял пальцами большой янтарный кусок сухой тараньей икры. Келлер посмотрел на Ванду Францевну, пани Ванду, как они называли ее между собой.

– Я понимаю, – сказала она, – что вы уезжаете из Петербурга не для того, чтобы спастись, а для того, чтобы делать дело, как вы говорите. Я вовсе не собираюсь принимать участие в сражениях, но мне кажется, что, если ему нетрудно будет меня выписать в Гельсингфорс или в Стокгольм, где я буду, я надеюсь, не единственная женщина, он меня может выписать.

Пани Ванда снова сильно затянулась.

– Но ведь я ничего не говорю против, – сказал Агафонов и выпил рюмку. – Мое дело сторона. Передам ему, что вы просите, и баста. Я лично Веру не собираюсь выписывать, и она это знает. Правда, Вера? Ты у меня молодец. Не пропадешь. А захочет приехать – и сможет, – прибавил он с ударением, – то пускай себе приезжает. Я буду рад. На некоторое время. – Он рассмеялся.

Венявский, худощавый, лысый, с лицом скопца, очень хорошо одетый, сидел неподвижно и улыбался. Он был отлично вышколен и держался превосходно.

Часы пробили половину. Звон кафедрального собора.

– Подожди, Борис, чемодан надо закрыть, я закрою, – сказала Вера и вдруг расплакалась. – Я знаю, как надо придавить, – прибавила она, рыдая и быстро переходя в кабинет.

Агафонов поднялся.

– Подожди, вместе! Он ушел за нею.

– У вас, должно быть, очень тяжелая обстановка на кораблях, – обратился Венявский к Келлеру, – и вам не очень жаль, что вы оставляете Кронштадт?

– Дайте воды, – сказал Агафонов спокойно, появившись в дверях, – Вере худо.

Пани Ванда налила воды и прошла в кабинет. Агафонов остался в столовой.

– Черт возьми, ехать пора, а тут эти фигели-мигели. Ну ничего, скоро кончится.

…Через несколько минут общими усилиями чемодан был закрыт. Помогла пани Ванда, догадавшаяся положить высокие сапоги Бориса по-иному.

Закрыли чемодан и присели. Потом встали и ложно-оживленно, как всегда бывает в таких случаях, заговорили:

– Что же, письма теперь идут с редкой оказией, – вежливо сказал Венявский, – теперь не скажешь: пишите открытки.

– И «канарейку не забудьте накормить» тоже не стоит говорить, – прибавил Келлер. – Канарейку съедят на хлопкожаре.

Все рассмеялись.

– Вера, помни уговор, – сказал Агафонов, – будешь плакать – уйду не простившись.

– Нет, нет! – крикнула Вера и прижалась горячим лицом к его груди. – Милый, прощай, – и гладила рукой его седой затылок. – Мой орел! Только смотри! – и она стала что-то быстро шептать ему на ухо. Затем несколько раз перекрестила его.

Провожать никто не поехал. Возбудило бы подозрение.

Подкатила расхлябанная пролетка. Извозчик перекинул через чемодан ногу в изношенном сапоге и нахлестнул худую лошадку. Покатили. Шины были сильно изъезжены, и порой обод со стуком задевал булыжники мостовой. Переехали Литейный мост. Показалось низенькое здание Финляндского вокзала. Не было оживления, носильщиков, газетчиков, продавцов, как раньше… Несколько бедно одетых людей, дачников, должно быть из Озерков и Шувалова, с унылой торопливостью шли по перрону. Видно было, что новая жизнь еще не наладилась, а прежняя, как завод старой пружины, уже подходила к концу.

Келлер и Агафонов, расплатившись с извозчиком, сами понесли свои чемоданы, довольно тяжелые, так как было уложено все, что только можно было взять. Пошли по бесконечному перрону из тонких сквозных досок. У бывшего газетного киоска, где теперь торговали пончиками и папиросами, их поджидал какой-то человек, знавший, очевидно, одного Агафонова, так как он вопросительно посмотрел на Келлера.

– Он и есть, – сказал ему Агафонов. – Мы двое. На какой платформе поезд? Сейчас сядем или походим? Поставим только раньше на место чемоданы.

Поставили вещи в пустом купе второго класса. К удивлению Келлера, материя не была ободрана с диванов и стекла целы.

Агафонов посмотрел в коридор вагона и вернулся в купе.

– Ну вот, как было условлено: часть при посадке в поезд, а другую после переправы через Сестру-реку.

И он захрустел новыми бумажками. Прошлись вдоль поезда и сели снова в вагон.

– Не доезжая до Белоострова, – необыкновенно певуче, будто он рассказывал сказку, сказал их проводник, – войдут дозорные, чтобы бумаги ваши проверить и на их основании – вашу личность. Прошу вас, не имейте на этот счет никаких опасений. Все это будет произведено для видимости, никак того не более. Ваш братец и князь, с ним путешествовавший, остались вполне довольны. Никакого беспокойства и опасности, только как видимость, но никак не настоящее.

«Поет-то, поет как! – подумал Келлер. – Должно быть, ярославец»…

…Все медленнее передвигая похожие на ноги стрекозы шатуны и поршни и как бы сдерживая их, подкатил высокий и узкий, с деревянной решеткой-снегоочистителем, «финляндский» паровоз к какой-то станции. Платформа была освещена лишь ручным фонарем, который держал начальник станции. Сошло два человека с мешками и скрылись в темноте.