«Недавно здесь было полным-полно барышень и гимназистов. Почему-то гимназистов, – подумал Келлер. – В Петербурге военные и студенты, а только выедешь за черту города, сейчас гимназисты! То же и в провинции. Они держатся совсем как взрослые, так сказать, и.д. студента. Свободная любовь, стихи»…

Им стала одолевать дрема.

Поезд тронулся и постепенно стал развивать ход. Келлер встрепенулся. Высоко светила луна, и в зеленом свете ее уносились финляндские леса. Навсегда или на время. Кажется, навсегда. Тоска. Позади него оставался дорогой умирающий, которого ничто не спасет. Ничто. И этот умирающий был не только дивный город, друзья, карьера и любовь. А это был он сам, прежний Келлер. Была его прежняя жизнь.

«Та-та-та, тарара-тарара» (на стрелках), – стучали колеса вагонов.

Стучали, как раньше, когда везли на дачу в Териоках, к морю, к озерам Гаук-Ярви, Тауки-Ярви, к безопасным призракам Калевалы на фоне белых ночей. Но теперь этот стук переходил в торжественно-грозную мелодию похоронного марша. Такое чувство, точно выбежал в одном белье из охваченного пламенем дома.

На месте прежнего Петербурга будет новый город, может быть, с иным названием. Новые здания. (Келлеру представились нью-йоркские небоскребы). Но какой чужой!

Вроде Лос-Анджелеса (он его никогда не видел) или города на Марсе. И то, что раньше составляло содержание его жизни, будет небрежно вычерпнуто, как ложкой из огромного чана, в котором начинает вариться это страшное варево. Вот сидит Микула Селянинович, огромный, уперся головой в серое северное небо. В грязной оборванной шинели, распоясанный, в худых сапогах, замазанных илом Мазурских болот, стоптанных на Карпатских перевалах, потерявший веру в Бога под разрывами «чемоданов» и пулеметным дождем, обросший, завшивевший в окопах, он сидит теперь перед громадным чаном и варит с угрюмой улыбкой колдовское зелье. Он останется. Он один. А как раньше униженно молил он: землицы, землицы бы! И в ногах валялся.

Теперь он один. Пока. Потом придут другие и станут учить его варить борщ из топора.

«Ну а я? Какова моя доля? Пойду туда, куда меня пошлют те, кому и в кого я не верю. Пойду, наверное, для жертвы. Пойду и на смерть, и на муки. И тогда порвется тоненькая нить от одного сердца к другому. Какой кошмар! И Агафонов пойдет. Захочет отбить свое: парады и красный мундир с серебром. Но, может быть, клевещу?

…По-видимому, меня будут посылать курьером, для связи.

Ползком, между кустов, тростников, по болотам. Много болот под Петербургом! Будет хотеться жить, уцелеть… Это можно себе представить довольно ясно… Украдкой возвращаться в свой город, как вор… Обязательно загляну и к Ли, и к себе. На минутку! И опять скроюсь…»

Неожиданно поезд стал останавливаться, мягко сдавливая буфера. Близко стукнул ружейный приклад, один, другой… Кто-то громко высморкался. Из вежливости и перед важным служебным делом. Вошли четверо. Четвертый – начальник. Маленький, щуплый. Длинные рукава шинели. Бывший приказчик, должно быть. Делец новейшей формации. Востроносенький, в очках в железной оправе. Редкие усики. Мышиная физиономия. Он обменялся взглядом с проводником.

– Ты стой здесь, товарищ, у входа, – обратился он к одному из красноармейцев, громадному, костлявому, с детским, глупым лицом. Детина вытянулся. Штык едва доходил ему до подбородка. – Ваши бумаги, граждане!

Он мельком бросил взгляд на показываемое ему Агафоновым.

– Все в порядке. А, Павел Михайлович! – сказал он весело проводнику, будто только теперь заметил его, не зная, что встретит, – вы какими судьбами? В трактир опосля придете? Ну, пока счастливо оставаться!

Опять стукнули приклады, и красноармейцы ушли.

– Белоостров, Бе-ло-остров, – послышались голоса кондукторов.

Совсем как «тогда»!

Было ли это действительно необходимо или только для виду, но Агафонову и Келлеру было предложено сладкоголосым проводником подождать на террасе какой-то дачи, пока не снесутся с белой финской властью.

– Посидеть смирненько, не обнаруживая своего присутствия. Курить можно.

Оба закурили. Агафонов – английскую папиросу, Келлер – русскую толстенькую, с картонным мундштуком. У него это была последняя в коробке. Папиросы «Сэре» Колобова и Боброва. Бог его знает, когда снова купит! А может, и никогда? Всякая мелочь лезет в голову!

Кругом тихо. Садится туман. Осторожно падают с крыши террасы холодные капли. Дачка-то неважненькая! Много таких понастроено здесь. Летом они оживлялись. Бездетные редко когда переезжали. По утрам – крики разносчиков и Шопен. Возвращались к завтраку с мокрыми простынями с купанья… Любительские спектакли. Флирты с девицами и матерыми сорокалетними дачницами опасного возраста…

– Господа, – тихо раздался голос Павла Михайловича, – все готово к приему. Пожалуйста! Прошу только, ради Бога, соблюдайте необходимую тишину.

Взяли чемоданы и пошли к реке. Было очень грязно, ноги месили. Облачко тумана повисло над Сестрой-рекой. Снизу донесся осторожный хриплый голос:

– Тута сходить.

Спустились по скользкому обрыву. Чемоданы стучали по ногам. В темноте не видно было, сколько народа на берегу. Но чувствовалось, что много.

«Пайщики предприятия, – подумал Келлер. – И какие все вежливые! Вот кто-то толкнул и сказал „извиняюсь»».

Маленькая лодка ходила на тот берег по тонкому железному канату. В нее сели Павел Михайлович, Агафонов, Келлер и один красноармеец. Чуть скрипя тросом, зашумела лодка. Молчали. Скоро послышались голоса. Певучий, чужой язык. Белые финны.

– С благополучным переездом, господа офицеры! – пропел Павел Михайлович.

Агафонов поднялся на высокий берег.

– Получайте остальное, – обратился он к проводнику и вынул деньги.

– Коменданти Райайоки, – сказал высокий финн. – Ната коменданти итти. – И замолчал. Потом добавил: – Тва километра. Ната сичас.

– Стойте, друг любезный, – сказал Агафонов. – Там, на террасе, я забыл свое непромокаемое пальто. «Бербери». Жалко его бросать. Послушайте, нельзя ли этого орла послать? Орел! – остановил он маленького красноармейца, – смотайся туда, на дачку, где мы ожидали, принеси мне оттуда пальтецо.

«Орел» послушно направился к лодке.

– Будет доставлено, разумеется, – радостно запел Павел Михайлович. – У нас все чисто, без обману, в чужом не нуждаемся. Сейчас привезет.

Он пожал руки и скрылся, добавив:

– Так вы, пожалуйста, рекомендуйте, если кому понадобится.

– Вот видишь? – сказал Агафонов. – Он поехал за моим пальто. Образец коммерческой честности. Какое уважение к деньгам! Ему хочется еще перевозить, чтобы заработать еще. Заметь, уважение к деньгам, но никак не к личности. А попробовали бы мы переправляться на свой страх. Вот бы озверели эти господа на русской стороне! Пальба, ругательства, крики… Представляешь? Да и на этой стороне тоже недурненько было бы. Этот самый, что просит идти к «коменданта» – палил бы и он. Ничего бы не спасло. Никакие мольбы.

Они оба помолчали. Чуть светились в тумане русские огоньки Белоострова. Давно не испытываемое спокойствие стало овладевать Келлером. Будто из львиной клетки чудом выбрался. Но затем, сначала тихонько, потом все сильнее и настойчивее, как начинающаяся зубная боль, стала проникать в сознание колющая мысль: начало! Только начало! Первая глава новой жизни. Открыта первая страница, остальные даже не разрезаны…

С полуголых мокрых березок падал дождевыми каплями туман. Журчала быстрая Сестра-река. Тихо переговаривались финские солдаты. Вернулась лодка с русского берега. Маленький красноармеец принес Агафонову пальто «Бербери».

Подняли чемоданы и пошли по неудобному из-за очень выступающих шпал полотну к мерцавшей вдалеке желтым огоньком станции.

Райайоки. Там – «коменданта».

Глава V

Показался низкий силуэт железнодорожной станции Райайоки. Келлер не помнил совсем этой маленькой станции. Значит, не замечал раньше, когда проезжал по Финляндской дороге.

В маленькой комнате направо от входа, за столом, освещенным керосиновой лампой, сидел офицер в финской форме. Увидев пришедших, он приподнялся и выпрямился. Агафонов и Келлер представились.

– Эльвенстад, – и офицер крепко пожал им руки. – Бывший офицер Императорской армии, пятого драгунского полка. Прошу сесть. Вы оттуда? Этим путем бегут редко, больше через залив на лодках, а зимой на санях. Курите?

Он предложил папиросы из коробки, на которой было что-то написано по-фински.

– Ну как там, организуется все-таки? Не верю, что будет толк. Латыши и матросы, на всю Россию не хватит. Латыши, к тому же, в скором времени перекочуют к себе.

– А как у вас, то есть в Финляндии? – спросил Келлер.

Эльвенстад зорко посмотрел на него.

– У нас все хорошо. Разбили красных. «Шюц-Кор», добровольческая организация. Никто не уклоняется. Будете в Гельсингфорсе, увидите развод караула на Эспланадной. Кто несет караул! Есть люди пятидесяти лет и больше даже. Сами увидите. Да, господа, вы мне простите, я лично у вас бумаг не буду спрашивать, но в Териоках у вас их посмотрят. Это главный барьер перед въездом в страну. О вас, вероятно, уже дано туда знать.

– Дано, – ответил Агафонов.

– Кроме того, я вас помню по войне. Вы лейб-ка-зак? Мы вместе стояли в Калищах.

– Да, да, как же! – весело отозвался Агафонов. – Мы, вы и первая гвардейская артиллерийская…

Ночевать некуда было пойти, приходилось провести ночь на скамейках, стоявших в маленьком темном зале. Эльвенстад щелкнул шпорами, простился и ушел, оставив догорать на своем столе лампу, чтобы светлей было в соседнем зале.

Кроме них, был там еще один человек в тулупе и бараньей шапке. Он сидел так, что на него падал свет лампочки из соседней комнаты и играл на редкой бородке его еще молодого лица. Он спал или притворялся спящим.

Потянулась долгая ночь, первая за границей. Не успел Келлер закрыть глаз, как им овладел кошмар: длинный монах-утопленник. Вода стекала с него ручьями. Таким он его видел, когда поехавшие на рыбную ловлю матросы с «Азова» вытащили сетями несколько связанных между собой трупов монахов из Соловков.

Он тяжело сел на скамью, стараясь отдышаться. Затем его глаза сомкнулись снова, и глубокий сон унес его в далекое прошлое.

Странный сон! Он увидел самого себя со стороны. Молодым студентом в физиологической лаборатории… Через полчаса лекция, надо успеть подготовить опыты. Лягушка с вытянутым на сторону легким, ущемленным между предметным и покровным стеклышками на столике микроскопа; собачьи легкие помещены под стеклянный колпак, из которого выкачан воздух, – все это уже было готово. Оставалось усыпить кролика, сделать ему трахеотомию, отпрепарировать блуждающий нерв и подвести под него электроды.

Кролик, нежно-белого цвета, с желтоватыми от пребывания в клетке лапками, был уже на станке. Келлер приставил к его зажатой в намордник мордочке с оскаленными зубами маску и накапал хлороформу. Кролик сразу стал биться так сильно, что поднимал черную доску, к которой был привязан. Келлер прибавил еще хлороформу.

– Не хочу, оставьте меня, – вдруг сказал кролик тоненьким, как у ребенка, голосом. – Что я вам сделал?

Келлер не удивился тому, что кролик заговорил. Но вдруг оказалось, что кролик – необычайно дорогое для него существо, которое нужно во что бы то ни стало спасти.

– Но это необходимо, ты не понимаешь, ведь профессор читает сегодня иннервацию дыхания. Опыт необходим.

– Смотри, какой я беленький, – плакал кролик, – я слабенький, оставь меня, не режь, прошу тебя во имя всего, что тебе дорого в жизни!