Секретный курьер (страница 9)
В это время в операционную вошел служитель Михаил и подал Келлеру на эмалированной тарелке ланцеты. Келлер взял один и дрожащей рукой провел им сверху вниз по выбритой шее кролика. Кролик отчаянно завизжал и крикнул: «Ты погибнешь!»… На его месте была Ли. Она билась в рыданиях, лежа на черной доске. Подошел матрос с ленточкой «Севастополь». «Ваши бумаги», – обратился он строго к Ли. Засвистел паровоз.
Келлер проснулся. Его лоб был в поту, сердце колотилось. Свет зарождающегося дня брезжил сквозь стеклянную дверь вокзала. На полотне, тяжело передвигая поршни, пыхтел высокий паровоз…
Агафонов расхаживал по перрону с молодым человеком в тулупе.
Келлер подошел к ним. Молодой человек был толст, слишком толст для своего возраста. Ему нельзя было дать больше двадцати трех лет. Щеки его желтоватого припухлого лица были покрыты нежной, не знавшей бритвы растительностью. Бровей не было, взамен их – две красные дугообразные полоски. Маленькие глаза.
– Познакомьтесь, господа, – сказал Агафонов.
– Князь Сольский, – вежливо поклонился молодой человек. – Мы с вами переправились в одно и то же время, кажется. Как это все было ужасно! Знать, что жизнь зависит от усмотрения проводника… Моя мама невероятно волнуется, должно быть. Она в Петербурге пока. Ее должна переправить та же организация, что и меня. А папа уже в Финляндии. У нас под Выборгом имение. Он там сейчас.
«Мама» и «папа» резнули ухо.
«Как смешно, когда такой слон говорит „мама»».
– Я хотел бы скорей сбросить этот тулуп, – продолжал князь, – мне в нем неудобно.
Тулуп был новешенький.
– Вы знаете, что я вам скажу, – обратился Келлер к нему. – По-моему, вы сделали большую ошибку, надевши его. Маскарад неправилен по существу. Вы едете в Финляндию, значит, если уже переодеваться, то так, чтобы это оправдывалось обстоятельствами. Вам нужно было надеть меховую финскую шапку, короткое пальто из бобрика и высокие остроносые сапоги, как носят финны. Рукавицы еще – вот как вам надо было одеться, если уж вы это еще нашли необходимым. А то вы вдруг таким ярославским мужичком! Кто вам поверит? Впрочем, теперь это все безразлично. Границу перешли, и слава Богу!
– Почему? – сказал молодой князь несколько обиженно. – Мне кажется…
– А что вы думаете делать дальше? – спросил Агафонов.
– Я? – спросил князь удивленно. – Как вам сказать… Воевать я не буду, я еще не отбывал воинской повинности, так что… понимаете? – он шутливо шаркнул ногой. – Нет, я думаю весной жениться. На своей кузине, – добавил он, рассмеявшись на «о». – Хо-хо-хо.
– Вы смеетесь, как старый дипломат, – сказал ему Агафонов.
– Может быть, – вежливо согласился князь, – у нас с материнской стороны все дипломаты. Однако нам пора, пожалуй, грузиться в поезд.
Они вошли в пустой, только что прибранный вагон.
Поезд будто ждал их, сейчас же тронулся. В пути князь много рассказывал про свою жизнь. До последнего класса правоведения у него был гувернер.
– Понимаете теперь, как мне тяжело было оказаться одному с проводником, которому я к тому же не вполне верю, в эту ужасную ночь?
– Да чего вы боялись, – сказал Агафонов, – ведь вы бы его животом могли бы задавить, если бы прилегли на него хорошенько!
– Хо-хо, – опять рассмеялся молодой князь, – вы любите шутить, полковник!
Когда прибыли в Териоки, моросил дождик и было сумрачно. Большая шоссейная дорога от вокзала к морю была покрыта липкой грязью. На ней было довольно большое движение. Повсюду слышался русский язык, совсем как во время летнего сезона, когда Териоки наводняются приезжими петербуржцами.
Агафонов, Келлер и Сольский пошли к коменданту для получения пропуска.
Комендант оказался бывшим егерем, то есть служил в немецких егерях и был, следовательно, немецкой ориентации. Он был высок ростом для финна, тонок, и узкий мундир сидел на нем совсем как на немецком офицере. Он прошел куда-то из своего кабинета по зале и опять вернулся обратно, чуть слышно звеня шпорами. Он не снимал фуражки, тоже немецкого образца (задний край приподнят). В глазу у него был монокль.
– А знаешь, что это Линдгольм? Он был присяжным поверенным во время войны. Я его где-то встречал, – сказал Агафонов, у которого была удивительная память на лица.
Несмотря на то что в зале ждало много народа к моменту их прихода, Линдгольм вызвал их раньше других.
Возможно, что сыграл роль и княжеский титул их спутника.
– У меня о всех вас имеются уже сведения, – сказал он им, – так что вам не придется сидеть в карантине две недели, как другим. Но в Гельсингфорсе вы уже, пожалуйста, зайдите к губернатору и исхлопочите себе разрешение.
Он встал, щелкнул шпорами и приложил к козырьку руку.
Аудиенция была закончена, они могли ехать дальше.
Глава VI
Два великана из красного гранита держат матовые, в человеческий рост, фонари на фасаде Гельсингфорсского вокзала.
У их ног не так давно бушевала черная толпа революционных матросов русского флота, и присланные откуда-то неизвестные, переодетые в форменную одежду, выкликали имена офицеров, подлежавших смерти. Толпа шумела, и осенний ветер развевал длинные ленточки матросских шапок.
Финские рабочие, их жены и любовницы опоясывались пулеметными лентами и обучались управлению пулеметами…
Маннергейм собирал свои силы на севере Финляндии, адвокаты, врачи, инженеры, купцы и студенты стекались под его знамя в поездах, в санях, на лыжах, с охотничьими винтовками и пукко… Однажды на горизонте показалась германская эскадра и спустила десант. Судовые орудия проделали огромные бреши в некоторых домах Скатудена и в фасадах фабрик пригорода.
На Бульвардсгатан выросла братская могила немецких моряков, пришедших на помощь белым финнам.
Но в конце октября 1918 года, когда Келлер и Агафонов сошли с перрона вокзала на площадь, все уже было тихо в умиротворенном городе, и великаны из красного гранита спокойно держали свои матовые фонари-шары, зная, что ни пуля, ни осколок снаряда не разобьют их.
В ресторане отеля «Социететс-Хюзет», куда зашли Келлер и Агафонов, сидели офицеры, солдаты и матросы. Несколько дней назад произошла революция в Германии, но не было ничего похожего на то, что было в России.
– Другая культура, брат, – сказал Агафонов. – Люди без надрыва. К тому же им нужны сейчас офицеры, без которых трудно вернуться домой. А хороши солдаты, – добавил он тоном знатока, оглядывая чисто выбритых и хорошо одетых людей.
Атмосфера, однако, казалась довольно напряженной. Матросы и солдаты оставались в том же помещении, что и их офицеры, не отдавали чести и держались хотя прилично, но чрезвычайно независимо.
– У меня нет ни злорадства, ни огорчения из-за их судьбы, – сказал Келлер, подумав немного и старательно размазывая шарик масла на горячий выборгский крендель. Он не досказал всего того, что думал. Ему вспомнился «Человек в серых очках» Тургенева. Человек, предчувствовавший политические кризисы и их разрешения. Сейчас он с необыкновенной остротой чувствовал в себе самом этого человека, который говорил ему: напрасные жертвы, напрасные попытки, все равно ничего не выйдет. У них – да. У финнов и у немцев. У них выйдет, а у нас нет!
«Значит, остается одно, – говорил сам себе Келлер, – покорно пойти на заклание, принести в жертву самого себя. Хорошо, пусть так и будет! Я устал и не могу больше. Но, Господи, я так мало виноват в происшедшем, так мало пока получил от жизни! Я только готовился вступить в нее и до сих пор только учился. Мои предки не имели рабов, не имели грандиозных предприятий, ни о какой эксплуатации не может быть речи. Я сам не устраивал дебошей, не купал певичек в ванне из шампанского, не мазал лакеям физиономий горчицей. Война призвала меня, оторвав меня от моих занятий, и вот я оказался вовлеченным не только в ее круг, но и в ее последствия. Я – контрреволюционер, среди кадровых, защищающих свое прошлое, старающихся его спасти. И что же, я чувствую, что из наших усилий ничего не выйдет. Но отчего, отчего?» – Он сжал себе руками голову.
С хоров неслась музыка. Оркестр играл цыганские романсы.
Большие часы, видимые из холла, показали десять. Все находившиеся в помещении немцы разом встали и ушли. Ресторан стал пополняться другими лицами. Это были русские, большинство – в смокингах, дамы в вечерних туалетах. Агафонов, знавший лично почти всех, называл фамилии.
Небольшого роста полный господин, лысый, с седой острой бородкой, боком проходил у стены к маленькому столику, на котором был накрыт один прибор.
– А вот и он, его высокопревосходительство, господин военный министр, – сказал Агафонов деланно равнодушно. – Специалист по снарядам и патронам. Большевики выпустили его из Петропавловки. А впрочем, кто его знает, не может быть, чтобы он один только был виноват. Сейчас – битая карта, не о ком говорить! А, красивая женщина! Вот эта, что направо от Великого князя сидит. Сколько дуэлей было из-за нее! Не забудь, что все они попробовали большевиков. Целый год под ними прожили. Сколько дам среди находящихся здесь, и паштетные содержали в Петербурге, и комиссионными делами занимались, и еще многое кое-что другое. И все-таки, смотри, как бодрятся люди! Потянуло Европой. Хочется в Лондон, Париж, Милан, Женеву. У многих есть дома и виллы в этих странах. Но приедут туда и покоряют голову, забудут, что за спиной нет России. Впрочем, они все уверены, что кто-то и как-то свергнет большевиков, и тогда все пойдет как по маслу.
– А ты, – вдруг спросил его Келлер. – Ты ведь тоже думаешь, что вернется?
– Я, – ответил Агафонов серьезно, – я думаю, что хорошо будет в один прекрасный день взять в руки винтовку и пойти на тех, кто разбил мою жизнь, мою карьеру. Я бродяга. Выйдет или нет, черт с ним! Видишь этого господина, что сидит, вытянувши ногу? Она у него деревянная. Сегодня утром в холле я слышал, как он отчитывал одного комиссионера из наших за то, что тот ему денег не достал. Любо-дорого, совсем как раньше. Они, эти бывшие, из больших городов не выедут никогда, будь уверен, моя дорогая! Впрочем, это никому и не нужно. Ел ты когда-нибудь омара по-американски? Изумительная вещь! Неизвестно, что с нами обоими будет, что мы с тобой будем есть, так вот сейчас попробовать нужно, пока есть возможность. Понимаешь, не еда, а сплошной хорал. Будто рыцаря в пурпурных латах принесут на серебряном щите.