– Любовь моя… Знаешь, соблазнить мужчину совсем не сложно, если ты женственна, как богиня. Но когда ты ведешь себя как гиена в течке,– усмехнулся он,– это невозможно. Я думал, что прошел долгий путь в твоем воспитании. Моя ошибка. Требуется гораздо больше работы.– Он рассмеялся, словно внезапно что-то осознал.– Я могу понять, почему Дурьодхана отказался от тебя. Не потому, что ему нравилась Драупади. Нет, нет. Он сделал это просто потому, что он не хотел тебя. – Он снова рассмеялся своему прозрению. – Твой любимый очень мудр. – Смех Сахама Дева резал Мати, как битое стекло.

Но она решила ударить его этими же осколками:

– А ты скоро станешь отцом.

V

– Прости, царевна, прости, – умоляла ее Амала. – Но, пожалуйста, не делай этого. Я… я не хочу, я не могу… Меня ждет перерождение термитом, пожалуйста, царевна, я не хочу грешить…

Но голова Мати была занята совсем не тем, что происходило сейчас. Сахам Дев больше не сказал ни слова. Он даже не повернул головы, чтобы показать, что слышал слова Мати.

Молчание затягивалось, и Мати наконец решилась, заявив, что ребенку нужны комнатные растения. Сахам Дев произнес одно лишь слово:

– Амала, – а затем вновь вернулся к нанесению красок на лицо.

Штормы! Мати должна была снова попытаться трахнуть его и лишь затем рассказать, что он скоро станет отцом. Или раздобыть сок сильфия, добавить его в молоко и, когда он потеряет сознание, все-таки совершить с ним таинство брака. Но желание ответить болью на боль может свести с ума. Вот так и подавляй гнев. Мати просто повезло, что у Сахама Дева сейчас не было ракхджая, иначе она бы не ушла из комнаты без выкидыша.

– Пожалуйста, царевна, я не хочу грешить…

– О чем ты бормочешь? – раздраженно спросила Мати.

– Белладона? Болиголов? И это комнатные растения! – Амала упала на колени, сжимая в кулаке список Мати. – Это яды! Ты собираешься отравить своего будущего ребенка!

Мати уставилась на Амалу, размышляя, не стоит ли просто задушить эту девчонку. Взгляд снова переместился на отметину на шее Амалы. Возможно, это было бы проще всего.

– Ты хочешь кого-нибудь спасти, Амала? – медленно, выговаривая каждое слово, спросила Мати.

Амала впервые подняла глаза и встретилась взглядом с Мати:

– Я… не понимаю.

– Кажется, это не требует пояснений. Ты хочешь, чтоб кого-то спасли?

Амала покосилась на Мати. Бедняжка не знала, может ли она доверять, но маленькие девочки, как бы рано они ни повзрослели, все же очень долго остаются наивными. И Мати это знала.

– Моя мама, – призналась Амала.

– Разве ты не сирота?

– Я… Мама подумала, что так будет лучше… – Она пристыженно опустила глаза.

– Ах, надежда на лучшую жизнь. Похвально. Где она сейчас?

– Она возница. Возит мертвые тела из храма Этралов в…

Мати чуть вскинула брови:

– Ты не рештка, верно? Ты Неприкасаемая. – Амала отшатнулась при этих словах. – Эй, крошка, я ведь калинганка, вспомни. Магадхцы думают обо мне еще хуже, чем о тебе. Так что ты в надежных руках, детка. Ты делаешь, как я говорю, и твоя мать будет работать прислугой на королевских кухнях. Заключим сделку? В смысле, договорились?

Амала кивнула, в ее глазах и уголках губ заиграла надежда.

– Да, царевна, все что угодно. Все что угодно, только спасите мою мать. Что я должна делать, ваша светлость?

– Прекрасно. Помоги мне сварить яд.

Дантавакра

I

Доска на стене висела крайне ненадежно, спрятавшись с одной стороны в тени картины в замысловатой рамке, а с другой – в тени гардероба. Но брошенный кинжал раз за разом находил свою цель – короткую заметку, приколотую к верхнему углу доски.

Бумажка была вырезана из документа, в котором освещались важные социальные события лунного года. Единственная причина, по которой девушка, храпящая на кровати рядом, смогла его достать, заключалась в том, что он создан почти шесть месяцев назад. Цвет бумаги давно поблек, но гнев лишь усилился, став острым, как полумесяц.

Кинжал вновь и вновь вращался в воздухе, пронзая написанное четкими жирными буквами имя Дантавакра. Сам вышеупомянутый благородный муж Дантавакра раз за разом вставал с кровати и следовал за кинжалом, дабы изящно извлечь из стены лезвие. В последний раз он вернулся со стаканом летнего вина в одной руке – лишь для того, чтобы вновь быстро развернуться на каблуках и бросить кинжал.

Стук стали о дерево наконец пробудил девушку от дремоты, и она, устало подойдя к чану, стоявшему в углу комнаты, промокнула смоченной розовой водой тканью лицо, а затем и внутреннюю сторону бедер. Восхищаясь ее изящными движениями, Дантавакра никак не мог вспомнить, что же за оборот речи он употребил, чтоб затянуть ее в постель. Слуги всю ночь наполняли чаши до краев, и к тому времени, когда луна начала спускаться к горизонту, Дантавакра был пьян вином и опьянен очарованием. Он станцевал со множеством красавиц, спел несколько баллад с певцами. И все же, сколь пьян он ни был, он все равно оставался образцом вежливости. Он беседовал с высшей знатью и их дамами со всем возможным уважением, осыпая их незаслуженными комплиментами. Он поделился с ними придворными сплетнями и пояснил, почему подшучивает над наследным принцем. Он позировал перед художниками, делающими быстрые наброски портретов завидных женихов и невест столицы. В конце концов, это ведь был Зимний бал лорд-камергера, на котором тот представлял свою дочь обществу, и стать приглашенным на него было высокой честью. Он помнил все это, но не мог вспомнить, что же он говорил этой девчонке. А вспомнить должен был! Иначе он ведь не сможет использовать эти слова позже! На краю сознания проскользнуло смутное воспоминание, которое, впрочем, тут же исчезло, стоило девушке начать истерику:

– Уходи как можно скорее, Данта! – Девица в панике уставилась в окно. – Он здесь! Он приехал на день раньше! О, Данта, беги! Быстро, как ракшас! О, но как отсюда сбежать? Можешь ты выпрыгнуть из окна?

– Это третий этаж. Маловероятно.

О ком она вообще говорила? О Карне? И что вообще означала эта фраза: быстро, как ракшас. За свою жизнь он встречал нескольких ракшасов и мог обогнать любого из них, даже не вспотев.

Так что вместо этого Дантавакра вновь глянул на доску. И настроение ему портило написанное в заметке предложение с его именем. Всего одно предложение. Человек благородный. Верно. Симпатичный и неженатый. Пока тоже неплохо. Финалист Императорского состязания. Финалист. Разве бывают слова горше? Короче, он трахался с ней, просто чтоб забыться.

Многие воины были бы польщены, прочитав свои имена в этой бумаге. Многие воины не обратили бы никакого внимания на следующую строку, в которой рассказывалось о том, как после беспорядков на арене (случившихся после его проигрыша) многие торговцы попали к Богу. Многие воины наняли бы художников из тех, что работали на балу лорда-камергера, дабы те скопировали этот императорский документ, а затем незаметно распространили его по паркам и домам для украшения, где, как известно, часто бывали представительницы прекрасного пола. Многие. Но не он.

Защити его Яма! Финалист. Как он ненавидел это слово.

Дантавакра принялся рассеянно рисовать пером на случайно брошенном на стол пергаменте. Извлеченный из доски кинжал вновь пролетел через комнату, над бархатными коврами из павлиньих перьев из Мелухи, промчавшись в опасной близости от графина с летним вином. В последний момент, за мгновение до прикосновения к доске, рукоять успела перевернуться в воздухе, так что клинок снова вонзился в дерево. На этот раз он вошел в имя Эклаввья, написанное на истерзанном пергаменте.

Это Дантавакра должен был выиграть Имперское состязание. Это он должен был купаться в лучах славы своей победы. И тогда, спроси его император, чего он желает, он бы попросил разрешения возглавить следующую атаку на Матхуру или, что еще лучше, пожелал бы получить звание маршала. Он любил истории. Истории, которые вызывали неподдельный трепет у слушателей. Если бы только он не дал Эклаввье сбить себя с ног, когда падал, то его имя было бы высыпано гравием на Аллее славы. Ох, нет, опять то же самое! Он уже многие дни мучил себя сотнями вопросов «а что, если», и, если он хотел сохранить здравый разум, пора было это прекратить.

– Данта! Что ты делаешь? – встревоженно спросила девушка, наблюдая, как переставший что-то вырисовывать Дантавакра принялся небрежно рыться в ее гардеробе, выдвигая ящики и швыряя ее вещи себе за спину, как какой-то грабитель. – И где мое сари! – Дантавакра замер и оглянулся на нее. К этому времени девушка уже застегнула блузку на все пуговицы и обвязала нижнюю юбку вокруг талии. Наклонившись, она попыталась собрать разбросанную одежду, и теперь Дантавакре пришлось вместо любования ее животиком разглядывать щедро украшенное синяками декольте.

Дантавакра вернулся к своим мыслям. Значение имело лишь будущее. Он был молод, и у него была уйма времени, подумал он, выдвигая ящик до упора, так что тот упал на пол. После неудачного соревнования он каждый день занимался плаванием – ну или каждый день, если перед этим не была ночь загула. Потому что ни служба, ни потрахушки не делают из человека мужчину. Если он не плавал, то бегал по Колоннаде до Багрового Зуба и обратно. И каждый день, прежде чем встретиться с друзьями на пирсе, он проводил два часа, упражняясь с трезубцем. Да, он готовился встретить свою судьбу. В следующий раз в императорском акте напишут, что именно он победитель соревнования, Бог с трезубцем, Гордость Магадха…

– Лучшая Красавица!

Дантавакра повернулся на раздавшийся из-за двери голос. Скрытый за нею мужчина с трудом переводил дыхание.

– Где моя прелесть? – Дверь открылась. И в тот же миг кинжал вонзился в дверной косяк, да так, что рукоять задрожала в такт пульсирующим венам на лице лорд-камергера.

– Что? – Усы вошедшего распушились, как у разъяренной гусеницы. – Господин Данта?! Что ты здесь делаешь?

– Наконец-то нас посетил верный сын Магадха, – откликнулся Дантавакра, небрежно вставая и проводя рукой по разбросанным на столе бумагам. – Я как раз кое-что искал. Возможно, вы сможете мне помочь.

Глаза камергера выпучились от негодования.

– И что нашел?

– Книги о равенстве между кастами. Драхмы говорят, что они контрабандные.

Камергер с трудом сглотнул. Наверняка у человека с такими связями, как он, были друзья-ученые, и наверняка некоторые из этих друзей во время недавней волны арестов узнали, как уютны камеры.

– Все подтвердилось, – продолжил Дантавакра. – Так что я найду эту контрабанду, и, помоги мне Яма, это позволит мне стать маршалом.

Судя по лицу камергера, он бы предпочел, чтоб мужчина, обнаруженный им в комнате дочери, оказался с ней в постели, а не пытался обвинить его же в богохульстве.

– О господин! – вскинул руку лорд-камергер. – Не знаю, кто вам это наплел, но клянусь жизнью моей дочери, это совершенно далеко от истины. Уурви, скажи ему! – принялся он убеждать свою дочь, которая к этому времени уже соорудила импровизированное сари из льняной простыни, лежавшей на кровати.

– Что бы ни хотела сказать или сделать леди Уурви, она это уже сделала, – прервал его Дантавакра. – Вы обвиняетесь в богохульстве, мой господин. Я не могу в это поверить. Из-за вас я не мог уснуть всю ночь. И что хуже всего, я даже вашей дочери не давал уснуть.

– Я верный последователь Эдиктов Этрала!

– Вы? А это что? – Он вскинул лист, на котором сам только что-то нарисовал. Там была изображена женщина со змеями в волосах. – Это изображение Богини Океана. Возможно, реликвия для молитвы. Одно ее наличие оскверняет мой дух. – Дантавакра помахал листом перед камергером. – Неужели из-за того, что будущая королева прибыла из Калинги, вы отринете истину и начнете поклоняться этим ложным богам? – Он поцокал языком. – Я ожидал от вас лучшего.

Камергер попытался выхватить бумагу у Дантавакры, чтобы рассмотреть, но тот успел отдернуть руку.

– И теперь вы пытаетесь скрыть улики!

– Господин, нет! Вы же знаете меня. Мы же вчера вечером вместе ужинали!