– Взял, – уныло отзываюсь, садясь на пуфик и расшнуровывая ботинки.

Тетя Лариса шумно выдыхает, соединив на лбу посеребренные брови.

– И за сколько взял? – возбужденно уточняет она. Этот вопрос до того двузначно звучит, что невольно растягиваю губы в улыбке. А через секунду она сползает, когда слышу мамин голос:

– Между прочим, я вас слышу! Неприлично шептаться за моей спиной. Вам не стыдно? – обиженно вопрошает она, после чего из кухни доносится всхлип.

Поджимаю губы, глядя на Ларису Ивановну снизу-вверх.

– Опять плачет? – шепчу.

Крестная, вздохнув, разводит руками.

Опять…

Еще этого для полного счастья не хватало. Если сегодня мироздание решило проверить меня на прочность, так для него и себя у меня неутешительные прогнозы – я в шаге от того, чтобы повеситься на любимых желтых колготках.

Сердце снова болезненно сжимает.

– Ну-ка, выше нос! – командует крестная, видимо, прочитав мои мысли. – Рая, а мы не стыдливые! – кричит маме, успев подмигнуть мне на манер «сейчас всё порешаю». – Стыдно, когда в паспорте тебе шестнадцать, а в зеркале – семьдесят, – тётя Лара скрывается за углом, и уже из кухни я дослушиваю продолжение её умозаключений, для которых давно пора завести отдельный словарь афоризмов Панюшкиной Ларисы Ивановны. – А нам нечего переживать, правда, Рай? Нам всегда по восемнадцать: и в паспорте, и в душе, и в зеркале!

– Ну с зеркалом, Ларочка, ты, конечно, перегнула, – слышу, как игриво вздыхает мама, – уж не восемнадцать… Двадцать пять! А в остальном соглашусь.

Когда слышу веселые нотки в мамином голосе, удается расслабиться. Не настолько, чтобы ощутить легкость, но хотя бы перестать чувствовать будто в позвоночник воткнули спицу. Если бы не крестная, я не знаю, что было бы с мамой и со мной. И я глубоко благодарна теть Ларисе, что командование нашим тонущим кораблем она взяла на себя.

Моя мама – заслуженный учитель истории в прошлом. В настоящем она —пенсионерка, ипохондрик, любительница картин по номерам и, как оказалось, доверчивая словно пятилетний ребенок, которого облапошить проще простого.

Я стараюсь отпустить ситуацию, не злиться на доверчивость мамы и поверить в лучшее, но вопрос «как же так?» периодически разъедает во мне черную дыру.

Я понимаю, что мошенники не зря едят свой хлеб, но все равно даже представить себе не могу, что они смогли бы провернуть то, что удалось с мамой, с той же тетей Ларисой.

Вообще, мама и крестная как день и ночь, и тем удивительнее, что они дружат практически с самого рождения. Если мама всегда была мечтательной, болезненно интеллигентной и обожала античную литературу, то Лариса Ивановна принадлежала к породе женщин, останавливающих коней и входящих в горящую избу. Разве что крестная потом в этой избе и сама бы ремонт сделала, и субсидию бы выбила максимальную на этот ремонт от государства. Ее неизменному оптимизму, не мешающему при этом мыслить рационально, можно только завидовать. И сейчас мы с мамой, кажется, только на этом оптимизме и держимся – столько разом навалилось проблем.

Закончив раздеваться, иду в ванную, мою руки. В гостиной, отведенной нам с мамой для временного проживания, переодеваюсь в домашнее, после чего плетусь на кухню к своим «девочкам».

Меня окутывает теплом разогретой духовки и сочными ароматами запеченной курицы. Тетя Лариса бойко нарезает салат, одновременно умудряясь домывать освободившуюся после готовки посуду. Мама сидит за небольшим столиком у стены с меланхоличным видом. Перед ней маленькая бутылка армянского коньяка, крохотная фарфоровая чашка кофе и раскрытый старинный альбом с фотографиями. Разглядывать кадры из своей юности по вечерам – их с тетей Ларисой любимое занятие.

– Мам, коньяк на ночь? У тебя же давление! – цокнув, напоминаю.

Мама вскидывает аккуратный, тонкий, аристократичный подбородок и, повернув ко мне голову так словно сделала великое одолжение, произносит:

– Врачи уверяют, что пятьдесят граммов коньяка за ужином – не только полезно, но и мало.

Теть Лариса взрывается хохотом. Мама, утонченно взяв рюмку двумя пальцами, допивает остатки коньяка, после чего пригубляет из чашки с кофе.

Я морщусь.

– Мам, коньяк проблем не решит, – все же настаиваю на своем.

– Молоко, знаешь ли, тоже! – вставляет тёть Лара. – Коньяк хотя бы старается…

Теперь хохочет мама, а через секунду мои «девочки», отбив друг другу «пять», утирают слезы от смеха.

Я закатываю глаза. Они невозможные – эти «девочки».

– Садись, – командует крестная, поставив передо мной тарелку, – и рассказывай, как сходила.

– А куда ты ходила? – интересуется мама. Мы с тетей Ларисой о моем собеседовании пока не докладывали, решив не внушать ей лишних надежд понапрасну. У мамы и без того «нервы». – На свидание?

Ну, можно и так сказать. На свидание с прошлым.

Медленно опускаюсь на стул. Взгляды мамы и крестной прожигают мое лицо до ощущения физического дискомфорта.

– Мам, я была на собеседовании. Одному из учеников тети Ларисы срочно нужна няня, – сообщаю, наблюдая, как у мамы тонкие брови театрально ползут вверх по лбу, а рука тянется налить еще рюмку. Отставляю от нее коньяк и пододвигаю блюдце с лимоном. Молча берет и, даже не скривившись, начинает жевать в ожидании продолжения.

– В общем, – перевожу взгляд на крестную, а потом опускаю, – Михаил взял меня на работу с завтрашнего дня. По будням с шести до девяти, – начинаю сухо излагать факты, разглаживая скатерть перед собой и стараясь избегать любопытных, сверлящих меня глаз. – Придется в срочном порядке перекраивать расписание в Центре. Мне не очень такое подходит. Об этом я сказала Михаилу, но, кажется, тетя Лариса была очень убедительна в просьбе меня нанять, – не сдержав иронии, снова кошусь на крестную.

А та и не думает отрицать!

– Что-то мало часов, – фыркает она, – надо было и от продленки его отговорить, – хмурится обеспокоенно. – И сколько ж предложил, Иночка? Копейки? Если пожадничал, так я еще с ним поговорю! – воинственно задирает подбородок.

– Нет, не надо! – выпаливаю, испугавшись подобной перспективы. – Много предложил! Очень много! Девяносто тысяч!

На кухне повисает гробовая тишина. У тети Ларисы и мамы синхронно отъезжают челюсти.

После пары секунд пронзительного молчания мои «девочки» оживают одновременно.

– Слава Зайцев! – поднимает руки кверху крестная.

– Есть Боженька, есть! – шепчет, крестясь, мама. В ее глазах уже появился проблеск надежды с тарифом «девяносто», и я понимаю, что теперь точно обратной дороги нет, и мне придется согласиться.

Мы с мамой фактически бездомные. И предложенные Михаилом деньги – отличное подспорье, потому что на судебные разбирательства отдали последние трусы.

– Мог бы и до сотки догнать. Что десятку-то зажал… – ворчит тетя Лариса.

– Девяносто тысяч… – качает головой мама. – Такие деньжищи за три часа! Лара, а он не обманет? – тревожится она, обращаясь к подруге. – А то ж помню этого полковника ФСБ по телефону. Тот тоже по голосу такой представительный мужчина был, такой… ой, не могу, – всхлипнув, отмахивается. Протягиваю руку и ловлю мамину влажную ладонь, поддерживая, как могу. – И как убедительно говорил! Государство о вас заботится, Раиса Робертовна! В течение суток квартиру срочно продаете – и всё на депозит… Мы вас по телефону подробно проконсультируем… – причитает.

– Рая! – тормозит маму крестная. – Ну что ты такое говоришь? – всплескивает она руками. – Как он обманет, если его сын со мной каждый день по восемь часов! Так что всё плохое забываем! И радуемся, девочки! Радуемся!

– Между прочим, его сын мне не рад, – признаюсь, не разделяя их восторгов. —Когда Михаил нас знакомил, Слава выкрикнул, что хочет к маме и никто ему не нужен, а потом убежал. Теть Ларис, что у них там в семье происходит? Вы говорили, что нет матери. А она, выходит, есть? Михаил его, случаем, не похитил?!

– Что ты! Избави бог! Было бы разбирательство, мы бы знали. Насколько мне известно, Иночка, мать есть, и сын жил с ней до недавнего времени, но Михаил его забрал. По какой причине – он особо не распространялся. Не знаю, что у них там… Но нам-то какое дело, да? Лишь бы платил, – теть Лара подходит сзади, обнимает меня за плечи и целует в макушку. – Все хорошо будет. Вот чует мое сердце.

Обнимаю ее руки в ответ. Настоящая фея-крестная…

9. День первый

Афина

Я стараюсь никогда не опаздывать. Если в запасе менее пятнадцати минут, я начинаю нервничать и метаться внутри себя. Это ощущение ужасное, и я стараюсь не доводить до него.

Сегодня сумасшедший снегопад. Просто катастрофический. Оттого на дорогах страшные пробки. Особенно сейчас – в час-пик.

Меня ждут к семи. До этого времени десять минут, а значит, я опаздываю, потому что мой автобус, на котором приехала, попал в километровый затор.

Глядя на светофор, отсчитываю про себя последние секунды, и как только загорается зеленый для пешеходов, срываюсь со всех ног с учетом того, что эти самые ноги меня не несут. Это очень странное состояние – когда ответственность и смятение между собой спорят.

Под ногами хлюпает жижа, в наушниках звучит Банда «Ты нужна мне», пока перебегаю дорогу.

Миша позвонил мне сегодня в десять утра. Увидев его имя на экране телефона, я чуть со стула не упала. Я записала его как Михаил. Семь лет назад в моем телефонном справочнике так и не появилось его имени… Семь лет назад он взял номер моего телефона и ни разу им не воспользовался. Он взял его в последнюю ночь перед тем, как исчезнуть. Видимо, из вежливости, ведь странно переспать с человеком и так и не поинтересоваться хоть какими-то его личными данными.

Впрочем, я тоже мало чем интересовалась, но я была по уши влюблена и наивно уверена, что у нас еще будет время все обсудить и узнать друг о друге. Я была очень глупой в свои девятнадцать.

Сейчас в моем телефоне есть его номер, и от этого приобретения я не испытываю порхания бабочек в животе. Семь лет назад эти бабочки, заполучив номер мужчины, с которым я по наивной глупости нарисовала себе будущее с тремя детьми и собакой, повзрывались бы как бомбочки с разноцветной краской.

Мы с моим потенциальным работодателем договорились, что встретимся сегодня у него дома в семь и продолжим знакомство с ребенком. Миша заверил, что все уладил. Меньше всего мне хочется стать для его сына чем-то вроде ошейника.

Я плохо спала ночью. Точнее я уснула под утро, когда пора было вставать. Крутилась в раскладном кресле волчком, словно меня кто-то кусал. Меня кусали мысли, щипали воспоминания и изводили сомнения. Совершенно точно мне будет сложно работать даже с учетом того, что Миша меня не узнал. Мне все равно будет сложно пересекаться с ним, а это неминуемо.

Мне было бы легче, если бы семь лет назад Миша просто исчез, если бы я стала его мимолетным развлечением. А теперь, когда знаю, что мой первый мужчина растил сына и обманывал жену, мне омерзительно от самой себя.

Перебежав дорогу, поднимаю лицо. Ловлю им тяжелые, жирные снежинки.

Указанная в сброшенном Мишей адресе многоэтажка возвышается над другими домами в округе. Этот ЖК построили не так давно, он почти что местная достопримечательность, и я любуюсь подсветкой высотки, едва не поскользнувшись. Я не удивлена, что Миша живет здесь. И так понятно, что он может позволить себе роскошную квартиру,

Банда в плейлисте сменилась на энергичную «Он тебя целует» Руки Вверх, и припустив под нее в шаге, устремляюсь к калитке в заборе, которым обнесен жилой комплекс. Оказываюсь во дворе спустя пару минут сканирования уровня «Пентагон», потом активно верчу головой по сторонам, пытаясь разобраться в нумерации корпусов, и когда нахожу второй, прохожу жесткий фейс-контроль еще и там, прежде чем попадаю в подъезд.