Костер и Саламандра. Книга 3 (страница 6)
И ушёл с Фрейном – видимо, решил где-то тут, в госпитале обустроиться. Его связь всегда при нём – как там называется их смола, через которую они смотрят? – да и зеркал в госпитале полно. Не потеряют его драконы.
А мы с Фогелем и Раулем занялись бедолагой драконом вплотную.
Лицо ему, правда, Рауль вылепил, опираясь только на остатки обгоревших мышц и кости черепа. Но, по-моему, неплохо вышло. Сразу видно, что дракон: у них всё-таки немного другие черепа. Мы показали Лаурлиаэ в зеркало – ему понравилось, он показал жестами, как смог.
А дальше нам с Фогелем пришлось даже труднее, чем мне с Клаем. Он обгорел сильно, но хуже того: кости кое-где обуглились, пришлось соскабливать, потом полировать. И Лаурлиаэ, кажется, сильно нервничал. Не думаю, чтоб ему было больно, мёртвому, но он иногда так дёргался… Я ему говорила, настолько ласково, насколько получалось:
– Ну что ты, всё ужасное уже прошло, дуралей. Потерпи просто, нам же надо снять уголь, чтобы протез тебе сделать.
А вот когда мы вычистили череп, я окончательно поняла, с кем имеем дело. Потому что череп-то мы распилили и вычистили, как со всеми делали, но огни в глазницах, это золотистое свечение – оно так и осталось! Никуда не делось!
– Дракон, – сказал Фогель и улыбнулся. – Огонь-то в нём, а, леди?
– Хороший знак, – сказала я.
У меня появилась надежда. В этот раз я даже не стала убегать подышать, потому что уже знала: как разобрали скелет, так и соберём. Главное – это невесомое свечение, его сияющая душа. Посмотрим, как она приживётся в механическом теле, но уже хорошо, что он так светится.
Мне было не уйти.
Я понимала, что будет с Клаем, но что будет с Лаурлиаэ, я не понимала, поэтому крутилась вокруг, когда механики Фогеля собирали скелет, наклеивали лицо… Это было какое-то совершенно фантастическое зрелище: на нём была фарфоровая болванка головы с пустыми дырами глазниц – из тёмного фарфора, цвета кожи южан, – и дракон смотрел оттуда золотистыми огнями, зрячими. И не отделаться от ощущения, что – тревожно, устало, но с любопытством. Видимо, огню драконовой души нужны были какие-то полости в теле, потому что, как только мэтр Дингл и его ассистент закончили соединять рёбра, это лёгкое тёплое свечение перелилось и в грудь ему. Лаурлиаэ вообще никакие Узлы не требовались, ему только тело было нужно, физическая оболочка, плоть, в которой мог бы удержаться этот огонь, его клятва отлично привязала – и он ещё в процессе сборки пытался делать какие-то маленькие движения, чуть поворачивал голову, еле заметно двигал плечами, будто пробовал, как пойдёт. Мешал Динглу – и я сказала:
– Эй, дракон, не вертись, а то мэтры тебе сейчас по ошибке прикрутят хвост к пятке – и кто будет виноват?
Тогда он успокоился, расслабился и не дёргался больше. Пока покрывали кости каучуком. Пока заканчивали с суставами. Глена принесла самые тёмные глаза из своей коллекции, настолько тёмно-агатовые, что зрачка не отличить от райка, вставила механизм, защёлкнула – и дракон внезапно открыл явственно золотистые очи, будто это самое внутреннее пламя их подсветило изнутри.
Парик, конечно, оказался не совсем такой, как надо. У них просто не было в запасе с такими длинными волосами, поэтому дракон пока остался без косы. Он казался остриженным – с непривычной вороной чёлкой, какие не носят драконы, а только наши.
– Я сделаю сегодня, – сказала Глена. – Я знаю, что все драконы носят косы. И я проколола в ушах дырочки для колец.
– Спасибо тебе, – сказал ей Лаурлиаэ и взглянул на меня. – Спасибо вам всем, спасибо тебе, белая тёмная леди.
– Не очень-то моргай, – сказала я. – Дай клею на ресницах засохнуть.
– У живых драконов тоже такие ресницы, – сказала Глена. – Длиннущие, даже завидно.
Кто-то позвал Далеха, и Далех пришёл с готовностью, принёс свою торбочку и одежду, которую Лаурлиаэ передали друзья. Наш тут же стал бы напяливать штаны, а дракон задумчиво себя рассматривал, сжимал и разжимал кулаки и пробовал вилять хвостом. Спокойный до бесстыдства по нашим меркам: новое тело у него было не как у фарфоровых моряков, а копия живого… насколько технология позволяла.
Его хвост теперь выглядел откровенно угрожающе: Фогель не стал покрывать его каучуком, хвост остался костяным и бронзовым, с металлическим шипом на конце. Как какое-то оружие.
– Я живой, – сказал Лаурлиаэ, закончив себя исследовать. – И уже не больно.
– А было? – удивилась я.
Он на меня посмотрел как-то… слишком выразительно для фарфорового дракона:
– Моментами – очень.
Я вспомнила, как он дёргался и как я его осадила, – и стыд меня в жар кинул, как Дар.
– Когда сдирали мясо – было мерзко, – сказал дракон. – Когда резали суставы и пилили кости – было… очень… Я думал, болеть будет долго. Но когда собрали тело – стало легче, а сейчас прошло совсем.
– Ох… я не знала, – сказала я. – С людьми не так. Ты прости, мне в голову не пришло…
– Ничего, – сказал Лаурлиаэ. – Ты всё равно меня спасла, я этого не забуду. И я терпеливый.
Он здорово говорил по-нашему – только с мягким воркующим акцентом ашурийцев. Оделся не спеша – и вид у него был такой, будто он всё время прислушивался к себе. И уже одетый, перебирая ожерелье на шее, спросил у Далеха:
– Скажи, брат, я больше никогда не взлечу?
– Почему, э? – удивился Далех. – Что мешает?
– Медь не льётся, брат, – сказал Лаурлиаэ. – Я её не чувствую. Как пустой горшок… незнакомо.
Ну вот, подумала я мрачно. Из ада мы его, конечно, вытащили… но что толку? Он же зачахнет с тоски, никакое искусственное тело душе не поможет. Но Далех был настроен гораздо веселее.
– Это не страшно, брат, – сказал он и ухмыльнулся. – Это бывает. С берега реки сразу не взлетишь, это хорошо, если уползти удалось, а тем более – если ты ушёл своими ногами. Это тебе надо снова зажечь огонь внутри, такое сделать можно. Старики рассказывали.
Я успокоилась. Старики Далеха во многом разбирались хорошо.
Далех подошёл к столу, на котором работали механики, и начал, не торопясь, выкладывать из торбы какие-то веточки, корешки… ну, я давно знала, что он таскает с собой целую кучу засушенных растений, как деревенский ведьмак.
– Горный можжевельник, – приговаривал Далех, разбирая свои хворостинки. – Память Хуэйни-Аман… и священная рябина, сердечная радость… и сосновая смола… чтобы легче горело… гори, гори…
И опять у него всё это затлело, задымилось прямо в ладонях – и вспыхнуло маленьким ярким огоньком. Лаурлиаэ над ним нагнулся – в самый дым, а Далех как-то собрал огонь в кулаки, и его руки засветились, как раскалённый металл.
– Э, – сказал он тихонько. – Подними-ка голову, брат.
Дракон послушался – и Далех своими светящимися пальцами тронул его лоб, повёл вниз, к переносице. Лаурлиаэ вздрогнул, – я почему-то поняла, что ему больно, он чувствует это прикосновение как ожог, – и вдруг от пальцев Далеха по фарфоровому лицу, по волосам, по шее прошёл медный отсвет, и драконская медь полилась, как тогда, в зале Дворца.
Дракон встряхнулся, рассыпая искры. Он менялся, менялся, как ему и полагается, но…
Он был мёртвый, вот что.
Мёртвый медный дракон. Жутковатый медный скелет раскрыл широченные крылья – как веера из лезвий – и потянулся.
– А летать? – спросила я. – Ты можешь летать?
Далех отдёрнул пискнувшую по карнизу штору и распахнул окно. Мне показалось, что узко, всё равно узко, хоть окна в госпитале и были огромные, но дракон как-то особенно ловко выскользнул за оконный переплёт – и взмыл в весеннее небо, уже начинающее остывать и темнеть.
Шикарно он летел, у меня дух захватило. Как живой.
– Далех, – выдохнула я в восторге, – ты молодец, ты просто молодец! Как же ты сделал?
У Далеха немедленно сделалась всегдашняя самодовольная мина:
– Так ведь и ты же говорила, белая тёмная леди: они из огня. И я из огня. Одна природа у нас с ними, с драконами. Я Белый Пёс из рода Белых Псов, любой из нас может огонь вернуть дракону, если огонь в нём погас, если огонь в нём погасили… Хорошо летит, высоко! – И с удовольствием поцокал восхищённо.
Я ему не мешала. Он честно заслужил, пусть цокает, сколько хочет. А потом сказала:
– Ты же понимаешь, что надо делать, Далех?
– А ничего делать не надо, – выдал он легкомысленно, с безмятежной ухмылочкой. – Сахи-аглийе, драконы, сами всё увидят, сами всё поймут. Лаурлиаэ им расскажет. Я только одно добавлю, леди Карла: что клятва аглийе держит, а вот удержат ли ваши северные Узлы – про то нам неведомо. Так что никаких бумажек, никаких рапортов от аглийе не будет. И никаких духов не будет. А если кто захочет сражаться и после смерти, сражаться вместе с живыми братьями захочет – тот уж сам поймёт, что и как ему делать.
– А… ты уверен? – Я даже немного растерялась. – Я-то имела в виду, что ты им должен рассказать, что вся эта история с клятвами – это рискованно для души, больно и потери. И не означает, что можно поклясться, а потом соваться под адский огонь почём зря.
– О тёмная роза Севера, не причиняй себе забот, – ухмыльнулся этот тип ещё шире. – Аглийе есть аглийе, они всё равно решат сами. И если они решат – кто их переубедит? Я? Ты? Они же народ Нут, как и ашури. Дракон – он, прости меня, упрям, как десять ишаков, в решениях твёрд, как гранит Хуэйни-Аман, да ещё и огонь горит в нём. Дракон всех выслушает, потому что отец учил его слушать старших, а мать учила быть любезным. Выслушает – и сделает как сам решил, потому что ни отец, ни мать, ни кости Нут его не переубедят, если решение уже принято.
– Непросто тебе с ними, наверное, – сказала я. – Те ещё ребята.
– Что ж делать, – Далех неопределённо покрутил ладонью в воздухе. – Такими уж они созданы, дети Огня. С огнём тоже не слишком-то легко договориться. Да и Нут… ты ведь должна понять: Нут бросает кости Случая на платок Предопределённости, Нут – своенравная богиня.
– Я думала, что Случай – это почти всегда ад, – удивилась я.
– Почти, но не всегда, – сказал Далех. – Но об этом я рассуждать не берусь. Пусть об этом рассуждают мудрые старики – вот ваш Иерарх, мудрый белый старец, пусть рассуждает. Я не буду. Я просто так скажу: дай огню гореть, а солнцу – светить, потому что помешать им мы с тобой всё равно не в силах.
– Обнадёжил! – хмыкнула я.
– Это ещё не всё, – Далех поднял палец. – Теперь у тебя, подруга Судьбы, есть свой дракон.
– Что-о? – У меня чуть глаза не выскочили. – С какого перепугу он мой?
– Так ведь обязан тебе жизнью, – сказал Далех таким тоном, будто иначе и быть не могло. – Тебе и великой матери. Он за царя Ашури, хана Хуэйни-Аман умер, теперь будет жить за вас. Таков уговор.
Вот тогда-то мне и понадобилось выйти на воздух, подышать и проветрить голову.
Вечер уже был синий, как чернила, а от запаха весны и морского ветра голова кружилась, как от вина, – но кое-что я всё-таки смогла себе прояснить.
И решила, что свой дракон – это очень даже неплохо. Даже если это фарфоровый дракон. Ну и то сказать: куда он денется, фарфоровый? Как-то на него посмотрят дома, на Юге? А главное – если он поранится или что-нибудь себе сломает, кто ему поможет?
Это наше население уже ко всему присмотрелось и привыкло, так что фарфоровый дракон никого особенно не удивит.