Реклама работала как часы, пара заказчиков скинула на почту новые кейсы, и полчаса я потратила, чтобы заработать немного денег. А могла бы заработать полмиллиона, но это журавль в небе, а реклама и копирайтинг – та самая синица в руках, которую я холю и лелею. Я расставила все по местам, радостно прилепила к новому объявлению жутковатое порождение ИИ – ну, может, три руки пользователи и не заметят, уж больно поза и выражение лица у мужика хороши, – и с чистой совестью свернула приложение.

Что-то кольнуло меня в мозг – наверное, просто усталость.

В том, что я могла найти нечто, что упустил такой опытный сыскарь, как Вадим, я сомневалась. Я не умела читать между строк и выстраивать причинно-следственные связи, у меня не было знакомств в полиции, но я могла увидеть важное в том, что пропустил бы любой другой, даже Вадим. Просто я обращала внимание на другие вещи.

Был ли Ломакин оборотнем, вампиром или эльфом? Был ли он не-человеком, таким, как я и Вадим, иными словами, видел ли он призрак Ларисы или же нет? Могу ли я понять его суть по следам, что он неосмотрительно оставил в сети?

Я снова и снова листала блог, для меня скучноватый, хотя аудитория у Ломакина была, по моим меркам, огромная. Не вся «живая», но внушительная – почти пять тысяч фолловеров. Вадим еще раньше сказал, что стоит изучать комментарии пристальней, чем сами статьи, и пока я спала, страдал над потоком коллективного бессознательного. Теперь отсыпался Вадим, а я сменила его на посту.

Ломакин почти не комментировал свой контент – разве что в самом начале кидал подписчикам пару «спасибо», потом за него в благодарностях рассыпался некто под скромным ником «админ». Был ли это кто-то другой, или Ломакин сам заходил под админским аккаунтом, но ответов на комментарии не было с того дня, как Ломакин стал считаться пропавшим.

Ломакин писал про локации, аттракции, отели, пляжи, местные события, которые мало кому были, впрочем, интересны; собирал окрестные легенды, периодически посещал чужие экскурсии и выдавал на них пространные, не слишком занимательные отзывы. Можно было заметить, когда платил он, а когда ему самому платили, и мне с моим опытом копирайтера бросалось это в глаза. Я бы акценты ставила иначе, аудиторию брала шире, рассматривала совсем другие аспекты, но в целом, если не придираться, статьи неплохи. Особенно те, что не по заказу. Больше всего реакций собирали фотографии – я лишь завистливо скрипела зубами.

Потом я наткнулась на комментарий вроде бы несущественный и со вздохом положила планшет на стол. Солнце тотчас брызнуло на него лучами, я закрыла чехол: нечего подсматривать. Ломакин писал про новые аттракционы для детей и замечал, что его сыну они очень понравились. Для вящей убедительности он приложил фотографию счастливого малыша, и я вычеркнула Ломакина из перечня не-людей.

Охотники на ведьм время от времени объявляли охоту на рыжих, но они, как это было всей их эпохе свойственно, упрощали все до «потом разберемся». Ведьм не существует, а рыжими никогда не бывают ни эльфы, ни вампиры, ни оборотни. Эльфы-полукровки наследуют внешность от родителя не-человека, потому что генетика одинаково работает абсолютно для всех.

Рыжий малыш лет пяти счастливо смеялся в камеру, а за его спиной не слишком приветливо улыбалась фотографу рыжая красавица. Судя по выражению ее лица, Ломакин был «воскресным папой», к тому же не самым добросовестным.

Я потеряла всякий стыд, залезла в соцсеть и приняла на веру то, что там увидела, потому что больше ничего не оставалось. Ломакин был горазд крутить бурные краткосрочные романы, и пару раз его ткнули носом в факты и алименты, хотя в брак он ни с одной женщиной не вступал и в статусе красовалось гордое «вечно свободен». Я провела с Ломакиным еще часа три, пока наконец не услышала, что Вадим очнулся. Меня смело с балкона любопытством.

– Горазды вы спать, – выдохнула я с невозможным облегчением. Мало ли, к чему я себя не готовила, но я ведь и не исключала какой-то неблагоприятный исход. – Больше двенадцати часов. Это… плата за несколько суток на ногах, или есть иное объяснение?

– Мы иногда спим несколько дней подряд, – без всякого смущения отозвался Вадим, не отрывая голову от подушки.. – Может быть, это послужило основой легенды о вампирах?

– Ну вы же не спите в гробах, – проворчала я и шмякнулась в кресло, обняв планшет. – Впрочем, вампиры тоже. Хотя, если посмотреть на средневековые кровати, гробы удобнее. Интересно, кому из вампиров первому в голову пришло сменить полусидячую позу в компании нескольких вонючих слуг на уютный гроб с мягкой подушкой? Там завтрак, хотя сейчас скорее уже то ли поздний обед, то ли ранний ужин…

Вадим собирался быстро, в отличие от меня, и минут через десять уже присоединился ко мне на балконе. Я ждала, пока остынет кофе, и дочитывала легенду о старой башне. Как копирайт – замечательно, как что-то аховое – увы, но, как я могла догадываться, этот бред все местные гиды брали за основу, украшая своими уникальными подробностями и уверяя доверчивых экскурсантов, что вот у них-то сведения достоверные.

– Все локальные байки какие-то однообразные. Любовь, бега, трагедия. За зажигалкой никто не пришел, – невесело призналась я. – Это может значить, что Ломакин все еще жив, но как он покинул территорию санатория – черт его знает. Кстати, я выяснила, что у него есть рыжие дети – он точно не такой, как вы или я, он человек. Вы знали про детей?

Вадим кивнул. На него напал жор, и невозможность дискуссии с набитым ртом спасла его от неминуемой словесной расправы.

– И почему не сказали? – Вадим пожал плечами и заточил шмат докторской колбасы. – Лариса не появлялась.

Скорее всего, Ломакин действительно взял с кенотафа что-то важное, и это важное все еще там, в заброшенном санатории. Так это или же нет, нам все равно нужно отвезти на могилу венок – или сжечь его, иначе Ларису не отпустить.

Выехали мы спустя полчаса и всю дорогу молчали, лишь изредка перебрасываясь комментариями в адрес местных лихачей. Жизнь немыслимо хрупка, а посмертие еще более хрупкое, и вот сейчас у нас в багажнике предмет, который не давал покоя нелепо погибшей девчонке. Эту бы истину о жизни и смерти написать на всех рекламных щитах вместо натужно скалящихся физиономий, предлагающих автокредиты и комнаты на пару страстных часов.

Даты на надгробиях мне не нравились никогда, особенно когда я видела, что между ними прошло слишком мало времени.

Кладбище было безлюдным. Пара свежих захоронений – я бросила быстрый взгляд, убедившись, что их обитатели прожили почти девяносто лет, и тронула Вадима за плечо, заметив возле одной из могил прозрачный призрак. Мужчина лет сорока сидел на надгробной плите и гладил новенького игрушечного медведя.

– Вы куда? – окликнул меня Вадим, но я уже торопилась к могиле.

Заметив меня, мужчина поднялся. Я остановилась, рассмотрела его, сравнила с фотографией на надгробии. С даты его гибели прошло много лет, и все это время его что-то держало.

Призрак в таком состоянии с трудом остается в мире живых, и внятной речи от него не добиться. Он беспомощен, беззащитен, в капкане, в ловушке. Словно узник старинной крепости, он уже не надеется ни на что – ни на жизнь, ни на смерть, ни на плаху, ни на свободу.

– Я знаю, почему тебе нет покоя, – произнесла я, останавливаясь в метре от призрака. Вот оно – я уже вижу его таким, каким он запечатлен на фотографии, улыбающимся, полным жизни, еще пару секунд назад это было другое лицо – израненное, испуганное, предсмертное. – Кивни, если я права. Тебе приносят эти игрушки, так?

Призрак замер, потом кивнул. Глаза его были тусклыми, широко раскрытыми – призракам нет нужды моргать, но он прикрыл их, и мне почудилось, что он заплакал.

Конечно, нет, спустя столько лет я не увижу эмоции человека, которого не знала никогда. Но ему больно так же, как и живому, а я могу снять эту боль.

– Я найду твоих близких и попрошу их… просто помнить тебя. Без попыток вернуть. Ты был замечательным. Иначе тебя отпустили бы сразу – в том, чтобы быть человеком паршивым, есть свое преимущество.

Я услышала шаги – подошел Вадим, но призрак только чуть повернул в его сторону голову.

– Не волнуйся, я никого не напугаю, – пообещала я, заметив, что черты лица призрака слегка исказились. – Я знаю, что говорить и как убеждать. Тебя любили, по тебе очень скучают. И будут тебя любить, будут скучать, но не причинят тебе больше страданий. Я заберу игрушку и сожгу ее, и больше их не принесут. Так лучше?

Призрак кивнул, протянул руку к медведю, но передумал, покачал головой, зашел за надгробие и продолжал смотреть на нас. Губы его шевелились, но вслушиваться не было смысла. Он умер больше десяти лет назад – я сделала все, что могла для него сделать. Я пообещала его отпустить и точно знала, что исполню свое обещание.

– Он что-то хочет? – тихо спросил Вадим. Он видел призрака, но не боялся, и так и должно было быть.

Призраки не опасны. Они никогда никому не причиняют вреда. Я наклонилась, взяла медведя и ободряюще улыбнулась призраку. Все будет хорошо – теперь все будет хорошо, придется подождать еще немного.

– Возможно, но этого мы не узнаем. Скажи, – снова обратилась я к призраку, – с тобой на этом кладбище кто-нибудь говорил, кроме меня?

Глава 7

– Невыразимо жутко, – признался Вадим, когда мы шли к участку, на котором была похоронена Лариса. – Мне кажется, он смотрит нам вслед.

Так смотрит на уходящего доброго вестника приговоренный к смертной казни, получивший помилование. Невиновный приговоренный, и я навсегда уносила с собой его связь с миром живых. Возможно, призрак об этом жалел, но остановить меня не пытался.

– Естественно, смотрит. Я рассказывала, помните? Их надо отпускать.

– Но он ни с кем не говорил, – разочарованно помотал головой Вадим и перебросил пакет с венком в другую руку. – Кстати, я только что обратил внимание… или вспомнил, что на кладбищах никогда не видел животных и птиц.

– Он ни с кем не говорил, да, – подтвердила я.

Мной овладело нечто среднее между слабой панической атакой и дичайшей усталостью. Вадиму тоже было не по себе – мы оба представили себя на месте призрака. Никто не застрахован от того, чтобы скитаться, быть может, вечность. Никто не знает, как умрет и что его ждет после смерти. Но люди не в курсе и боятся других вещей.

– В таком огромном городе есть не-люди, – продолжала я, и в горле у меня пересохло до такой степени, что кашель подступал, и я с ним боролась. – Они воспринимают призраков как очевидное и не подходят к ним, что понятно. Туристы в Австралии кидаются к кенгуру, а для местных это привычные и надоедливые твари. Животные и птицы на кладбищах встречаются, и легко определить, есть ли среди смотрителей кладбища эльф, или оборотень, или вампир. Есть животные – есть не-люди, нет призраков. Это здесь, кладите венок.

Мы предусмотрительно заехали в строительный магазин и купили упаковочную пленку, чтобы не вызывать немых вопросов у людей. Сейчас Вадим шуршал полиэтиленом, а я сжимала в руке медвежонка и изучала скромный памятник – не привычный гранит, а полированный бетон или что-то подобное.

– Красивая какая. Жить бы и жить… Мы вернули то, что должно быть здесь, – сказала я, хотя знала, что призрака тут еще нет и, вероятно, он на своей могиле и не появится. – И мы обязательно найдем то, что тебя держит среди людей.

Венок смотрелся на ухоженной могиле чужеродно. Потрепанный, выцветший, он выглядел кощунственно, и Вадим будто прочитал мои мысли.

– Если его выкинут? – обеспокоенно спросил он. – Что тогда будет с призраком?