После встречи со старшим инспектором Эйкерс он около часа просидел за компьютером, просматривая текущие дела и пытаясь найти, куда бы ему пристроиться. Однако ему упорно не давали сосредоточиться: стоило сделать перерыв на чай или просто поднять глаза от экрана, как он сразу понимал, что его еще… изучают. Он то и дело ловил на себе пристальный взгляд Тони Клафа или еще кого-нибудь, и как только этот кто-нибудь понимал, что его засекли, он сразу натягивал на лицо мерзкую, вымученную улыбочку – или, еще хуже, начинал медленно и противно кивать головой.

С каждым разом Миллер все больше нервничал и чувствовал себя все более неловко.

Наконец, после особенно сочувственного кивка, он решил, что с него хватит, и вдруг понял, что встает с места и немного неуклюже забирается на свой стол, а затем начинает стучать ложкой по пустой кружке, привлекая общее внимание.

Именно понял – в большинстве случаев у Миллера все получалось именно так. Назвать это “импульсивным” – значит не сказать ничего. Он запросто мог что-то сказать или сделать, а через несколько минут спросишь его, почему он сделал то-то и то-то или почему отпустил тот глупый/неуместный/оскорбительный комментарий, – и он ответит: я, дескать, в тот момент был полностью уверен, что поступаю правильно. И больше ничего. Он считал, что поступает правильно, хотя все улики и заключения экспертов неопровержимо доказывали вопиющую неправильность его поступков. Миллер не привык извиняться за свое поведение. Хотя… иногда все же приходилось.

Так вот, стол, кружка, динь-динь ложкой…

Все повернулись в его сторону, и стало тихо.

– Ну, что ж… Спасибо всем, что пришли. – Он изобразил улыбку – ту самую, которую утром отрепетировал перед зеркалом. – Я постараюсь быть краток, потому что преступления сами себя не раскроют… спиртное само себя не выпьет, карточные долги сами себя не выплатят, ну вы поняли. Так вот, я хочу сказать, что моя жена Алекс – кто-то из вас ее знал – умерла. Она… умерла. Печально, но факт. Разумеется, если вы ее знали, то вам прекрасно известно, что она умерла, и возможно, вы даже приходили на похороны, так что я мог бы и пропустить эту часть… вообще-то, думаю, я хотел сказать… Я справляюсь с этим – а значит, и вы тоже должны справляться.

Он оглядел потрясенные лица коллег и на мгновение сбился с мысли.

– Так вот… Надо справляться…

Миллер обернулся и увидел, что Сьюзан Эйкерс стоит у внутреннего окна своего кабинета и тоже наблюдает за происходящим. Он старался держаться легко и весело – в последнее время это вошло у него в привычку, и он полагал, что справляется вполне успешно.

И все же вид у Эйкерс был расстроенный.

– Короче, не надо ходить вокруг меня на цыпочках, говорить шепотом и смотреть на меня так, как будто у меня рак; и бога ради, не надо никаких сочувственных похлопываний по плечу. Серьезно, это бесит. Кто так сделает – я тому сломаю пальцы или сделаю “крапивку”. Считайте, что это мое последнее китайское предупреждение – и не говорите потом, что я его не делал.

Он сделал паузу и огляделся – проверить, все ли поняли. На него было устремлено множество недоуменных взглядов – но Миллер не рассчитывал на бурные овации, поэтому вполне удовлетворился и этим.

– Я это все к чему: в жизни бывает всякое, и у нас у всех полно работы, так что… не парьтесь. О’кей? Ну, что ж, тогда благодарю за внимание. Все свободны, всем спасибо.

На несколько долгих мгновений повисла напряженная тишина, а потом все зашептались и вернулись к своим делам. Миллер попытался слезть со стола.

Это оказалось гораздо труднее, чем залезть на него.

Кто-то протянул ему руку, и он с радостью ухватился за нее; а когда наконец оказался обеими ногами на земле, застыл, уставившись на обладательницу этой руки – теперь та протягивала ему ладонь для рукопожатия.

– Спасибо вам большое, – сказал он, – но кто вы, черт возьми, такая?

На вид ей было чуть за тридцать, у нее были короткие темные волосы. Миллер предположил, что по происхождению она китаянка. Предположил – потому что делать уверенные суждения о таких вещах просто опасно: чего доброго, прослывешь человеком, не уважающим другие культуры.

Или просто болваном.

Он опустил взгляд на ее бейджик с удостоверением личности и задумался, не стоит ли ему извиниться за “китайское предупреждение”. Он уже собрался было попробовать угадать, как произносится ее фамилия, но новая знакомая сама избавила его от лишних хлопот.

– Сержант Сара Сю.

– Да… немного переделать – и будет “жю”.

Она моргнула и снова представилась. Все это время они продолжали пожимать друг другу руки.

– Это такая штука, которую подают в дорогих ресторанах. “Жю”. Я бы сказал, что это такая подливка-люкс. – И Миллер довольно улыбнулся. – Наверное, я вас так и буду называть: “Подливка-люкс”.

– Зачем?

– Без понятия.

– Хм-м… – Она отпустила его руку.

– Просто так, для смеха…

– Я ваша замена, – сказала она. – Вернее, была ею.

– Ой, – сказал он. – Извините.

– Похоже, теперь мы будем напарниками.

– Еще больше извините.

Она улыбнулась.

– Вы шутите?

– Да не то чтобы…

Она не переставала улыбаться, а потом закивала, и в этот момент Тим Салливан – теперь, увы, инспектор Тим Салливан – вышел из кабинета Эйкерс и крикнул через всю комнату:

– Миллер, Сю, на вызов!

Миллер посмотрел на Сю:

– Вы, случайно, не прокляты?

Они подошли к Салливану – тот болтал о чем-то по телефону, но прервался, чтобы дать им инструкции. Голос у него был еще более гнусавый и скрипучий, чем помнил Миллер.

– Странная смерть в отеле “Сэндс”, отправляйтесь туда и посмотрите, что к чему. Я подъеду через пятнадцать минут.

– Да, сэр, – сказала Сю.

Новой напарнице Миллера явно не терпелось уйти – судя по тому, как поспешно она отошла к своему столу и собрала вещи. Он стал ждать ее у двери; мимо него прошло несколько коллег, и он проводил их выжидательным взглядом. Затем развел руками.

– Значит, все-таки никакого тортика?

Никто не назвал бы Миллера прирожденным водителем – и прежде всего сам Миллер.

Конечно, при необходимости он справлялся; к тому же он проходил обязательную подготовку по скоростному преследованию и всякие курсы слежения – для работы. Однако в повседневной жизни, когда надо было садиться за руль и везти себя из пункта А в пункт Б, ему не всегда хватало уверенности. Он прекрасно знал, что иногда не может сосредоточиться и начинает рассуждать, почему такие-то пятна крови похожи на слоников или как, черт возьми, готовят яйцо по-шотландски – напрочь забыв и про светофор, и про то, что машина перед ним снижает скорость. Он вообще очень легко отвлекался. Короче говоря, чем реже Миллера пускали за руль, тем безопаснее было и ему, и всем окружающим.

Поэтому, когда они подошли к служебной машине – “хонде” или чему-то вроде того – и Сю села на водительское место, он не стал возражать.

Она завела мотор и затем повернулась к нему.

– Я сожалею о вашей потере, – сказала она тихо.

Никаких сочувственных кивков, никаких слащавых улыбочек. Просто констатация факта.

– Не так сильно, как я, – сказал Миллер.

Сю молча уставилась на него, но Миллер не смутился – это была совершенно обычная ситуация. Он подождал еще несколько секунд – вдруг она захочет что-то добавить? – а потом кивнул на выезд с парковки.

– Давай, Подливка, выдвигаемся! Убийство само себя не раскроет!

Глава 4

Пиппе Шепард не спалось.

Всю ночь она провела без сна – то неподвижно лежала, не мигая, под липкими простынями, то сворачивалась, прижимая к груди подушку и пытаясь сдержать слезы, – пока наконец в половине шестого не сдалась и не потащилась вниз, в аккуратную гостиную. Одеваться она не стала – все равно бессмысленно. Вместо этого она села и стала смотреть, как восходит солнце – оно казалось таким равнодушным! – а потом заглушила все бодрыми и веселыми звуками из телевизора, выхлебала сумасшедшее количество чая и стала набирать номер – один и тот же, раз за разом.

Она в очередной раз потянулась к телефону и нажала “вызов”.

“Извините, сейчас я не могу ответить на ваш звонок…”

Она пыталась убедить себя, что это глупо и что она воспринимает все чересчур трепетно, но это не помогало – во всяком случае надолго; и, тем не менее, она не могла остановиться. Что еще оставалось делать? Идиотка, паникерша, почему она всегда сразу предполагает худшее? Как там в таких случаях говорил Барри – “не каркай, ворона”?

Но, с другой стороны, у нее было достаточно причин…

Вернее, всего одна причина, только одна-единственная… и как она ни уговаривала себя выкинуть эти мысли из головы, она просто не могла думать ни о чем другом. Как если бы у нее страшно урчало в животе, а она все равно пыталась убедить себя, что не голодна. Но она знала, что дальше будет намного хуже; та боль, которую она испытывала сейчас, была лишь прелюдией.

Пустота, безнадежность, а потом просто ничего. Омертвение.

Она набрала номер еще раз и, затаив дыхание, стала слушать, а потом швырнула телефон в другой конец комнаты, когда автоответчик повторил уже знакомое бессмысленное: “Извините…”

Она встала, подняла телефон с пола, быстро сбросила звонок – чтобы, если он позвонит, у нее не было занято, и положила телефон обратно на подлокотник.

Она перевела дух.

Через минуту, а может быть, через пятнадцать минут, она обнаружила, что вернулась на кухню за новой порцией чая; она огляделась, как будто не узнавая комнату вокруг себя, а затем задержалась глазами на бутылке, которую почти опустошила накануне вечером. В тот вечер она набирала номер и набиралась сама. Ее тревога постепенно начала перерастать в ужас.

“Я не могу сейчас ответить…”

Она все еще ощущала во рту терпкий вкус красного вина; и, хотя не пробило и половины девятого, а сама она была все еще в пижаме, Пиппа решила, что самым разумным сейчас будет допить бутылку до конца.

Мишель Катлер стиснула зубы, и наконец последние полмили подъема остались позади. Виды в Итальянских Альпах, конечно, открывались прекрасные – но видит бог, до чего же это больно! Ее инструктор, подтянутый молодой человек по имени Эдуардо, сообщил, что она почти у цели и что ей должно стать жарко, так что она налегла на педали с новой силой и, уставившись в экран, стала представлять другие способы жарко провести время с Эдуардо – и безо всяких дорогущих мучений на велотренажере.

Через пять минут, заходя в душ, она все еще думала об этом. Когда она потянулась к крану, зазвонил телефон, но она проигнорировала его и встала под горячую воду – пускай себе звонит. И так понятно, что это Джеки, хочет спросить, как там ее ненаглядный сыночек. Опять.

Чтоб ее, эту Джеки.

От мыслей о ней у Мишель сводило зубы, во всех смыслах. Обычно разные жирные комики-мужчины шутят только про тещ, однако Мишель считала, что гораздо больше… проблем доставляют не тещи, а свекрови. Если эти свекрови хоть немного похожи на Джеки – уж точно.

Она вытерлась, навела марафет, надела удобные спортивные штаны и спустилась на кухню. Устроилась за огромным островом с мраморной столешницей и, поразмышляв немного, чем бы ей заняться, взяла из вазы с фруктами блестящее зеленое яблоко. Вообще-то эти фрукты редко ели, их клали в вазу исключительно для красоты, а когда они портились, заменяли; но раз уж ей захотелось яблоко, то и фиг бы с ним.

Ножницы все еще лежали на прежнем месте, на другом конце стола.

Увидев их, она улыбнулась своим воспоминаниям о вчерашнем вечере. Она следила за его телефоном через свой и поэтому прекрасно знала, где он и что делает – и она поступила очень умно, найдя достойное применение этим чудесным острым ножницам.

Мишель знала, какая она умная.

Во всяком случае, гораздо умнее, чем считает, например, Джеки.

Она вгрызлась в яблоко и с наслаждением захрустела, жадно разрывая зубами мякоть и смакуя сладкое послевкусие. Проглотив кусок, она рявкнула умной колонке, стоявшей на столе, включить трек Бон Джови. Она обожала подпевать этой песне. Самое то для зажигательного настроения – для настроения лирического, наступавшего после лишней пары стаканчиков, она предпочитала ту грустную песню из “Титаника”.