Свободная. История взросления на сломе эпох (страница 2)
Если бы я не повернула налево, к дому Элоны, то могла бы повернуть направо. Это была самая короткая дорога домой – по двум узким переулкам, которые вливались в главную улицу перед кондитерской. Здесь возникала иная дилемма. Толпа детей, и довольно большая, собиралась там каждый день после уроков к тому важному моменту, когда ожидалось прибытие грузовичка, развозившего готовую продукцию. Если бы я выбрала второй маршрут, мне пришлось бы присоединиться к «акции за печенье», как мы это называли. Я встала бы в очередь вместе с другими детьми у наружных стен кондитерской, нервно дожидаясь прибытия грузовичка, следя за дверями, внимательно прислушиваясь к звукам потенциально опасных транспортных средств, например звонкам велосипедов или иногда грохоту телеги с запряженной в нее лошадью. В один прекрасный момент дверь кондитерской распахивалась, и из нее выходили двое грузчиков, несущих ящики с печеньем, как два близнеца-Атласа, держащих на руках землю. Возникало небольшое столпотворение, и все мы бросались вперед, дружно возопив хором: «Ой, жадина, ой, жадина, дай печенья, печенья, ой, жадина!» Упорядоченная очередь из детей в черной ученической форме тогда спонтанно делилась на авангард, который размахивал руками в попытке ухватить грузчиков за колени, и арьергард, который роем устремлялся к кондитерской, чтобы перекрыть выход. Рабочие извивались, пытаясь вывернуться из нашей хватки, и одновременно напрягали верхнюю часть туловища, стараясь покрепче ухватить ящики с печеньем. У кого-нибудь выскальзывала пачка, вспыхивала драка, а потом из кондитерской выходила управляющая, держа в охапке достаточно печенья, чтобы удовлетворить всех и каждого и тем самым положить конец столпотворению.
Я могла свободно повернуть направо или пойти прямо, и, если бы повернула направо, могла смело рассчитывать, что все так и будет. Это была совершенно невинная забава, и требовать от одиннадцатилетней девочки, которая возвращалась домой, не останавливаться и не обращать внимания на вкусный запах печенья, доносившийся из открытых окон кондитерской, было неразумно, а может быть, даже несправедливо. И столь же неразумно было бы рассчитывать на то, что она будет игнорировать любопытные и вызывающие неловкость взгляды других детей, когда будет проходить мимо, якобы совершенно равнодушная к прибытию грузовичка. Однако именно этого потребовали от меня родители вечером накануне того проклятого декабрьского дня в 1990 году, и отчасти поэтому мое решение, каким путем возвращаться домой, имело прямое отношение к вопросу свободы.
Я была сама виновата – в какой-то мере. Мне не следовало гордо тащить домой пачку печенья, как трофей. Но и управляющая кондитерской тоже была виновата. Недавно принятая на работу, она еще не знала порядков на своем новом рабочем месте и ошибочно решила в тот день, что явление детей – событие одноразовое. Вместо того чтобы сунуть каждому из них по одной печеньке, как делали другие управляющие до нее, она раздала нам по целой пачке. Мы, встревоженные этой переменой и ее возможными последствиями для «акции за печенье» в будущем, вместо того чтобы съесть добычу на месте, распихали пачки по портфелям и торопливо сбежали.
Признаться, мне и в голову не приходило, что родители устроят такую суматоху, когда я показала им печенье и объяснила, где взяла его. И уж точно не ожидала, что первым вопросом будет: «Тебя кто-нибудь видел?» Конечно, меня кто-то видел, и в первую очередь та женщина, которая раздавала пачки. Нет, я не точно запомнила ее лицо. Да, она среднего возраста. Не высокая, не низенькая, примерно среднего роста. Вьющиеся волосы, темные. Широкая, сердечная улыбка. В этот момент мой отец побледнел. Он поднялся с кресла, схватившись руками за голову. Мать вышла из гостиной и поманила его за собой в кухню. Бабушка начала молча гладить меня по голове, а младший брат, которому я дала печеньку, перестал жевать, забился в угол и заплакал, почуяв возникшее напряжение.