Массивные хрустальные люстры по периметру зала мягко отражали свет современных прожекторов. Тени ложились ровно и выверенно, напоминая схемы старых культовых помещений. Архитектура была рассчитана точно – на максимальный сбор энергии. Люди вокруг этого не понимали. Они пришли на концерт, не подозревая, что станут частью тщательно выстроенного ритуала.

Ордынцев двигался вдоль стены, привычно избегая случайных касаний. Контакт с обычными людьми вызывал у него лёгкое отторжение – не из-за телесной близости, а из-за простоты эмоций, которые они излучали. Нетерпение, возбуждение, ожидание – всё было на поверхности. Эти люди легко поддавались управлению. Иногда это почти вызывало у него жалость. Почти. Жалость требовала эмпатии, а эмпатия никогда не входила в число добродетелей клана инкубов.

Сегодня он пришёл не просто наблюдать за своим «проектом». Это был аудит.

Аля – так теперь называли его создание – стала феноменом, культурной фигурой, чьи концерты собирали полные залы по всей стране. И каждый из них был не простым шоу, а точно настроенным механизмом сбора жизненной энергии тысяч добровольных доноров.

Ордынцев всматривался в лица. Молодые девушки с расширенными зрачками. Мужчины средних лет с неловкими улыбками, словно им стыдно за собственный интерес. Пары, держащиеся за руки. Одиночки, пришедшие на несколько часов, лишь ради того, чтобы выйти из привычного круга. Все они были разными, но в глубине каждого взгляда читалось одно – потребность. Желание прикоснуться к чему-то большему, чем повседневность. И они получат это, заплатив частью своей силы. Аля возьмёт ровно столько, чтобы они вернулись снова.

Свет в зале начал гаснуть. Толпа ответила всплеском восторга. Ордынцев почувствовал, как воздух дрогнул от общего напряжения. Он сделал глубокий вдох, позволяя потоку пройти через себя. Даже спустя сотни лет среди людей такие моменты всё ещё отзывались в нём потребностью.

Сцена осветилась единственным лучом прожектора. В нём стояла Аля – неподвижная, с опущенной головой. Платье цвета ночного неба, серебряная вышивка, ловящая свет. Зал затих. На мгновение стало слышно дыхание. Затем она подняла голову и открыла глаза.

Даже с этого расстояния Ордынцев ощутил силу её взгляда. Это был нечеловеческий контакт. В ней жила древняя хищная природа, тщательно замаскированная под сценическую харизму. Она медленно подняла руки, охватывая зал, и запела.

Первые звуки её голоса прошли по телам зрителей ощутимой вибрацией. Ордынцев отметил, как мгновенно изменилась толпа: плечи опустились, дыхание выровнялось, взгляды зафиксировались на сцене. Процесс запустился. В течение часа каждый в зале отдаст часть своей энергии, списав последующую слабость на эмоциональное напряжение концерта.

Аля двигалась по сцене точно, отрепетированно. Для неподготовленного глаза – безупречная хореография. Для Ордынцева – ритуал, отточенный веками. Каждый жест, каждое смещение корпуса, каждый сдвиг интонации был частью системы извлечения.

Он осматривал зал, отмечая реакции. У некоторых уже появлялись признаки истощения: бледность, рассеянный взгляд, лёгкая дезориентация. Ничего критичного. После концерта они будут чувствовать усталость, как после тяжёлой нагрузки, и быстро восстановятся. Память сохранит лишь удовлетворение. Баланс соблюдён. Система работала без сбоев.

Ордынцев уже собирался вернуться к стене, когда уловил искажение в энергетическом поле. В общем потоке, направленном к сцене, возник участок, действующий наоборот – поглощающий. Он остановился и сосредоточился. Источник обнаружился быстро: молодой человек в десятом ряду, прямо напротив центра сцены.

Даже издалека было видно – он не такой, как остальные. Пока лица вокруг выражали восторг, смешанный с усталостью, этот парень выглядел собранным и оживлённым. Глаза блестели слишком ярко. Кожа казалась напряжённой, словно наполненной изнутри. Он не слушал – он впитывал.

Ордынцев осторожно приблизился. С каждым шагом сомнений становилось меньше. Это был не фанат. Вокруг него держалась особая аура, почти незаметная для людей и очевидная для того, кто знал, куда смотреть.

Теперь Ордынцев видел его отчётливо. Обычное лицо, легко теряющееся в толпе. Короткие тёмные волосы. Белая рубашка, узкий галстук, пиджак – слишком формально для концерта. Лет двадцать, может, чуть больше. Но внешность была вторична.

Этот человек был инкубом. Неинициированным, необученным, возможно, не осознающим своей природы. Но сомнений не оставалось. В нём жила та же сущность, что и в самом Ордынцеве. При этом на нём отсутствовали клановые метки – незримые признаки принадлежности, которые появлялись после посвящения.

По спине Ордынцева прошёл холодок. За долгую жизнь он встречал лишь нескольких диких инкубов. Обычно их находили рано и вводили в клан. Реже – устраняли, если те оказывались нестабильны или отказывались подчиняться. Но взрослый, сформировавшийся инкуб в Москве, в зоне прямого контроля клана, оставшийся незамеченным…

Это выходило за рамки допустимого.

Ордынцев вновь посмотрел на сцену, затем – на парня. Аля забирала энергию у зала, но этот зритель не терял её. С каждой песней он становился сильнее. Плечи расправились, осанка выровнялась, движения наполнились уверенностью. От него исходила сила, которой человек обладать не мог.

Георгий Савельевич незаметно достал телефон и сделал несколько снимков незнакомца, стараясь не привлекать внимания. Система распознавания лиц в клановой базе быстро идентифицирует его, если у того есть хоть какая-то официальная история. А если нет – случай становился ещё интереснее.

Ордынцев продолжал наблюдение, смещаясь так, чтобы видеть лицо молодого человека отчётливее. Теперь, когда он понимал, на что обращать внимание, признаки проявлялись ясно. Глаза парня временами меняли оттенок, когда Аля доходила до эмоциональных пиков. Дыхание подстраивалось под ритм музыки, словно он находился в изменённом состоянии. Воздух вокруг едва заметно искажался – тот самый эффект «теплового марева», верный признак активного энергообмена.

Но удивительнее всего было другое: инкуб, похоже, не осознавал своей природы. Он не управлял процессом – всё происходило на уровне инстинкта. Это читалось по лицу, по открытому восторгу, по полной включённости в происходящее. Он вёл себя как человек, получивший доступ к силе, не понимая ни её источника, ни последствий.

Именно это делало его одновременно уязвимым и опасным.

Концерт подходил к кульминации. Аля исполняла свой самый известный хит – балладу о любви, которая одновременно питает и истощает. Песню, ставшую неофициальным гимном поклонников. В этот момент энергетический дренаж достигал максимума: зал действовал как единый организм, отдающий силу. Ордынцев почти физически ощущал направление потоков – от зрителей к сцене.

Но вокруг молодого инкуба картина нарушалась. Вместо того чтобы отдавать энергию, он перехватывал часть потока, предназначенного Али. Не намеренно и неосознанно – просто в силу своей природы. Это создавало локальный сбой, который в большем масштабе мог нарушить работу всей системы.

Пока Аля, по всей видимости, не замечала аномалии. Она была сосредоточена на выступлении, на сборе энергии, на удержании контакта с залом. Но если её внимание сместится… Ордынцев не был уверен в последствиях. Инкуб и суккуб в одном пространстве создают нестабильную конфигурацию. Конфликт или симбиоз – и оба варианта представляли угрозу для тщательно выстроенного проекта.

Когда последние аккорды финальной песни стихли, и Аля покинула сцену под оглушительные аплодисменты, Ордынцев продолжал следить за молодым человеком. В отличие от большинства зрителей – вымотанных, хотя и довольных, – тот выглядел переполненным энергией. Его состояние напоминало эффект сильного стимулятора.

Толпа медленно направилась к выходам. Ордынцев держался на расстоянии, не выпуская объект из поля зрения. Молодой человек не спешил уходить, словно хотел продлить своё присутствие в зале. Он стоял, глядя на опустевшую сцену с выражением сосредоточенного, даже почтительного внимания.

Георгий Савельевич проверил телефон. Система распознавания продолжала работать, но результата не было. Плохой знак. Это означало, что молодой инкуб, вероятно, отсутствовал в официальных базах. Аномалия становилась серьёзной.

Зал пустел, но Ордынцев не сводил взгляда с фигуры в белой рубашке. Проявившийся феномен требовал немедленного анализа. В мире, где каждая нестандартная ситуация фиксировалась и контролировалась кланом, появление дикого инкуба означало сбой, последствия которого трудно было просчитать. Ордынцев убрал телефон в карман, понимая, что система работает на пределе возможностей.

Неопознанный инкуб по-прежнему стоял у сцены – неподвижный на фоне движущейся толпы. Его взгляд был направлен в пустоту, где ещё недавно находилась Аля. Ордынцев чувствовал исходящую от него энергию – грубую, неструктурированную, но от этого особенно сильную. Сырьё, требующее либо обработки, либо изоляции.

Дикие инкубы встречались крайне редко. Слишком редко, чтобы списать происходящее на совпадение. Обычно носителей крови выявляли ещё в детстве. Соответствующие программы действовали в каждом крупном городе под прикрытием спортивных секций, творческих студий, молодёжных инициатив. Потенциальных инкубов находили, проверяли и, при соответствии требованиям, включали в систему подготовки. Остальных – устраняли.

Тот факт, что взрослый инкуб остался вне поля зрения, говорил об одном из двух: либо система дала серьёзный сбой, либо объект обладал свойствами, позволявшими скрываться. И оба варианта Ордынцева не устраивали.

Почти у выхода он заметил знакомую фигуру – Виталия Липницкого. Формально – руководителя фан-клуба Али, но фактически – одного из клановых информаторов, внедрённых в среду поклонников. Аккуратный, исполнительный, не склонный к лишним вопросам. Удобное связующее звено между организацией и массой.

Фан-клуб Али был многоуровневой структурой. Снаружи – обычное сообщество поклонников с форумами, встречами и координацией покупки билетов. Внутри – контролируемый механизм, решающий несколько задач одновременно: отбор доноров для более плотного питания, сбор информации, раннее выявление отклонений, поддержание нужного эмоционального фона.

Для такой системы требовались люди вроде Липницкого – надёжные, но ограниченные; полезные, но заменяемые.

Ордынцев изменил направление и двинулся к выходу, просчитывая траекторию так, чтобы оказаться рядом с руководителем фан-клуба.

– Добрый вечер, Виталий Андреевич, – сказал он, появляясь рядом почти бесшумно. – Прекрасный концерт, не правда ли?

Липницкий вздрогнул. Его лицо – типичное для офисного сотрудника среднего уровня, с намечающимся вторым подбородком и внимательными глазами – сразу приняло выражение подчёркнутой готовности.

– Георгий Савельевич! Какая неожиданность, – голос прозвучал чуть выше нормы. – Да, концерт превзошёл ожидания. Фанаты в восторге, обсуждения уже кипят.

Он явно старался произвести впечатление своей осведомлённостью. Ордынцев изобразил вежливую улыбку, которая не доходила до глаз. Этот человеческий ритуал обмена пустыми фразами всегда казался ему утомительным – и всё же оставался необходимым, чтобы поддерживать видимость нормальных отношений.

– Публика действительно отзывчива, – согласился Ордынцев, не сводя глаз с молодого инкуба: тот медленно направлялся к выходу, словно в забытьи. – Кстати, я заметил одного интересного поклонника. Вон там – в белой рубашке и галстуке. Вы его знаете?

Липницкий проследил за взглядом Ордынцева, прищурился.

– А, этот? – он кивнул с лёгким узнаванием. – Это Иван. Постоянный посетитель наших концертов: не пропускает ни одного выступления Али в Москве. Очень преданный фанат, хотя и не слишком общительный.

– Иван? – протянул Ордынцев, будто проверяя имя. – А фамилия?

– Сваргин, кажется, – Липницкий потёр подбородок. – Иван Сваргин. Работает слесарем на каком-то заводе. Обычный парень, ничего примечательного… ну, кроме фанатичной преданности Але, конечно.