Ордынцев отметил, как Иван Сваргин двигался к выходу – всё так же медленно, будто во сне. Аура по-прежнему держалась плотным светлым пятном, выделяя его среди людей. И всё же – слесарь с завода? Слишком обыденно для носителя такой редкой природы.

– Он всегда такой… воодушевлённый после концертов? – спросил Ордынцев так, чтобы это звучало буднично.

– О, вы заметили! – Липницкий оживился, довольный возможностью показать наблюдательность. – Это его особенность. В то время как большинство фанатов выходят выжатыми, но счастливыми, он всегда кажется… ну, будто подзарядился. Прямо светится изнутри. Мы даже шутим, что он вампир наоборот: не забирает энергию сам, а получает её.

Ирония Ордынцева не задела. Если бы Липницкий понимал, насколько близко подошёл к правде, он бы не шутил.

– А что ещё вы знаете об этом Иване? – Ордынцев следил, чтобы интерес выглядел случайным, но внутри уже поднималось то, что он предпочитал не называть вслух.

Липницкий пожал плечами:

– Немного, если честно, – он качнул головой и снова посмотрел туда, где фигура Ивана терялась в потоке зрителей. – Он не из тех, кто живёт фан-клубом: флешмобы, рецензии, споры на форумах. Наоборот – держится в стороне, почти незаметный. Просто приходит на каждое выступление – с поразительной регулярностью, без единого пропуска, – занимает своё место в десятом ряду и молча впитывает… ну, атмосферу, наверное. А потом сразу уходит, не задерживаясь ни минуты. Словно у него всё по расписанию.

Он помолчал, подбирая слова, и взглянул на Ордынцева – явно решая, стоит ли продолжать. Но любопытство пересилило.

– И ещё странное. Я много раз замечал: если кто-то садится рядом с ним, особенно девушки, они через какое-то время начинают выглядеть уставшими – даже если только что были полны сил. Сначала думаешь: обычная усталость – шум, духота… Но у остальных такого нет, а рядом с ним – стабильно. Был случай: наша активистка Катя прямо во время концерта потеряла сознание. Просто отключилась – хорошо, что сидела, а не стояла в фан-зоне, иначе упала бы. Потом, когда пришла в себя, говорила, что будто «выкачали всю энергию». А он, Иван, наоборот, был совершенно спокойный – словно даже не заметил.

Ордынцев слушал, не позволяя лицу отреагировать, но внутри крепла уверенность: всё укладывалось в формулировки из закрытых клановых отчётов по диким экземплярам. Он вспомнил описание «энергетической ямы» – поля, возникающего у неинициированных инкубов в моменты сильных эмоциональных всплесков, например на массовых мероприятиях. Большинство людей компенсировали потери за счёт общего фона, а у тех, чья психика тоньше или здоровье слабее, случались провалы – вплоть до кратковременной потери сознания. Именно поэтому клан так тщательно фильтровал своих и держал популяцию под контролем.

– Ещё он вечно один, – продолжал Липницкий уже увереннее. – Ни друзей, ни подруг. Иногда кажется, что он вообще никого вокруг не замечает – только сцену и Алю. Но если к нему обратиться, отвечает очень вежливо, даже с каким-то… не знаю, старомодным уважением. Девушки некоторые говорят: скучный, шутить не умеет. Хотя внешне, как я уже говорил, парень приятный. Пытались его «вытащить» после концерта – посидеть где-нибудь, пообщаться, – но он всегда отказывается. То «дела», то устал, то спешит домой.

Ордынцев мысленно отмечал: сдержанность, минимум контактов с сообществом, отсутствие явных конфликтов – и при этом заметное влияние на окружающих. Всё это складывалось в портрет типичного дикого инкуба: не имея представления о собственной природе, он воздействовал на людей рядом, оставляя после себя слабость и смутное опустошение. Именно из таких историй, если их не гасить, и рождаются слухи об «энергетических вампирах», которыми пестрели жёлтые газеты в девяностых, а позже – форумы любителей заговоров.

– А как давно он начал так активно ходить на концерты? – спросил Ордынцев, прикидывая, можно ли отследить динамику пробуждения.

– Сколько себя помню, – ответил Липницкий без паузы. – Я в фан-клубе два года, и Иван уже тогда был завсегдатаем. Говорят, и раньше ходил. Тогда Аля выступала в малых клубах, так что он мог быть одним из первых поклонников. Но даже тогда – всегда один. Я пытался пробить его по соцсетям – пусто. Есть страничка, но скучная: ни фотографий, ни друзей. Пара записей и редкие лайки под постами о новых альбомах Али.

– Соседи или родственники? – не отступал Ордынцев.

– Про родственников ничего не знаю, – пожал плечами Липницкий. – На форумах, где обсуждают всё подряд – вплоть до домашних животных, – он в разговоры не лезет. На вопросы про семью реагировал как-то странно. Соседи… однажды мы пытались поздравить его с днём рождения: нашли адрес через билеты, отправили открытку. Он потом сам подошёл и попросил не делать так больше. Сказал, что не любит лишнего внимания. Немного не по себе, если честно.

Ордынцев мысленно усмехнулся: признаки сходились. Полная закрытость, стремление свести социальные контакты к минимуму – и при этом фиксация на объекте желания, источнике энергии. В данном случае – на Алевтине. Это могло быть и врождённой склонностью, и формой импринта, характерной для диких инкубов. Без наставничества и ритуала посвящения они нередко сами выбирали себе «якорь», формируя одностороннюю, почти религиозную связь. Иногда это заканчивалось безобидным фанатизмом, иногда – вспышками ревности, насилия или отчаяния.

– Проблем с законом не было? – уточнил Ордынцев, зная, что именно такие тихие типы порой оказываются способными на совершенно немыслимое.

– Ни разу, – ответил Липницкий. – Сам удивлялся. Обычно у таких одиночек рано или поздно возникают мелкие неприятности – ссоры, драки, что угодно. Но Иван – как тень. Даже соперничества внутри фан-клуба не возникало, хотя, вы же знаете, там каждый второй с ярко выраженной потребностью быть первым. А он приходит, садится на своё место, смотрит концерт и уходит. Всё.

Ордынцев опустил взгляд на экран телефона. Система распознавания лиц завершила анализ, подтверждая слова Липницкого. Иван Сваргин: слесарь, место работы – небольшой завод на окраине, жильё – блочная квартирка в спальном районе, двое родителей, контакты – ноль. Почти полная пустота, если не считать навязчивой привязанности к Але.

Была и ещё одна деталь, которую Ордынцев осознал только сейчас. На своих немногочисленных фотографиях с концертов Сваргин стоял чуть поодаль от основной массы фанатов, избегал групповых снимков и даже в плотной толпе держался отдельно, словно вокруг него существовала зона свободного пространства. Иногда это бросалось в глаза даже визуально – люди невольно обходили его, не приближаясь ближе, чем на метр.

«Блокирующее поле», – отметил Ордынцев, вспоминая один из учебных кейсов для молодых охотников. Такой эффект иногда возникал у неинициированных.

Каждое слово Липницкого лишь укрепляло подозрения. Классическая картина непроизвольного энергетического истощения: люди рядом с необученным инкубом быстро слабели, становились вялыми, теряли интерес. В отличие от суккубов, работающих с эмоциями и желанием, инкубы нередко поглощали саму жизненную силу напрямую – особенно если не умели управлять способностями.

– Вы знаете, где он живёт? Чем занимается в свободное время? – продолжил болтать Ордынцев, не отрывая взгляда от удаляющейся фигуры Ивана, – чтобы не вызвать подозрений у Липницкого.

– Ну, как я говорил, работает слесарем на каком-то машиностроительном заводе, – тот заметно занервничал от такого интереса. – Живёт, кажется, в спальном районе, с родителями. Самый обычный парень, если не считать странной одержимости Алей. Он покупает каждый её альбом, собирает интервью, вырезки из газет. Говорят, вся комната обклеена её постерами. Влюблён без памяти. Но это ведь не преступление, правда? Мы здесь все немного влюблены в Алю, – он натянуто рассмеялся, пытаясь разрядить обстановку.

Ордынцев не отреагировал. Лицо оставалось неподвижным. Лишь в глубине взгляда проявлялось холодное напряжение. Слесарь с завода. Живёт с родителями. Обычный парень. Всё это могло быть правдой – и одновременно прикрытием. Потому что за ним скрывался дикий инкуб, способный нарушить баланс системы, которую Ордынцев выстраивал годами.

– Вас познакомить? – неожиданно предложил Липницкий, неверно истолковав молчание. – Он ещё не ушёл, могу его подозвать. Думаю, он будет рад узнать, что продюсер Али обратил на него внимание.

Внутри Ордынцева поднялось раздражение. Эта мелкая деталь механизма даже не понимала масштаб происходящего.

– Нет, – сказал он.

В одном слове было достаточно холода, чтобы Липницкий невольно отступил на полшага.

– В этом нет необходимости.

Ордынцев ещё раз посмотрел к выходу, где Иван почти исчез из виду. Неприметная фигура, обычное лицо, простая одежда. Идеальная маскировка для существа, способного изменить расстановку сил. Возможно, именно эта обыденность и позволяла ему оставаться незамеченным.

Губы Ордынцева сжались в тонкую линию. Возникло знакомое чувство – то, что он испытывал всякий раз, когда в его сфере контроля обнаруживалось нечто неучтённое и неподвластное. Почти отторжение, смешанное с настороженностью. Как если бы в собственной гостиной он обнаружил ядовитое животное: пока неподвижное, но потенциально смертельное.

– Благодарю за информацию, Виталий Андреевич, – сказал Ордынцев, давая понять, что разговор окончен. – Продолжайте работу с фан-клубом. И если Иван Сваргин привлечёт ваше внимание чем-то необычным – сразу сообщите мне.

– Конечно, Георгий Савельевич! – Липницкий вытянулся, словно перед начальством. – Вы всегда можете на меня рассчитывать. Хотя, честно говоря, не думаю, что в нём есть что-то особенное. Он просто очень любит Алю. Как мы все.

Ордынцев не ответил. Отпустив Липницкого жестом, он ещё раз взглянул туда, где исчез Сваргин.

«Просто очень любит Алю», – повторил он мысленно, без тени иронии.

Если бы речь шла о человеческом обожании, Иван был бы всего лишь ещё одним донором. Но он выходил за рамки. А всё, что не укладывается в схему, подлежит либо коррекции, либо устранению.

Какой вариант применить к дикому инкубу, Ордынцев пока не решил. Но он знал точно: игнорировать эту аномалию нельзя. Слишком велик риск для системы. Слишком высока цена ошибки.

Аля должна оставаться в центре внимания. Единственной фигурой, притягивающей толпу. Единственным сверхъестественным элементом, доступным массовому взгляду. Иван Сваргин – кем бы он ни оказался на самом деле – представлял угрозу этому порядку. А с угрозами Ордынцев умел обращаться. Столетия практики давали о себе знать.

Он шёл по служебным коридорам «Метрополя» с той сдержанной уверенностью, которая отличала его даже в повседневной одежде. Тусклый свет, бетонные стены с облупившейся краской, запах пыли и технических помещений резко контрастировали с блеском зала, который он только что покинул. Музыка за кулисами звучала глухо, как далёкий шум, но даже сквозь стены он ощущал остаточное напряжение – след недавнего сбора энергии.

Охранник у служебного входа едва заметно кивнул Ордынцеву, не требуя пропуска. Служба безопасности, как и технический персонал, знала его в лицо – не как формального продюсера Али, а как человека, чьи распоряжения не обсуждаются. Ордынцев ответил тем же кивком – сухим, без выражения.

Он прошёл мимо гримёрок танцоров, аппаратной звукорежиссёров, комнаты отдыха музыкантов. Его присутствие действовало без слов: разговоры затихали, движения становились собраннее, на лицах появлялись выверенные улыбки. Никто не знал точно, кем он был, но все понимали – с такими лучше не вступать в конфликт.

Коридор упирался в дверь с простой табличкой: «Аля». Без предупреждений и знаков исключительности – сдержанность без намёка на пафос. Из-за двери доносились приглушённые звуки: негромкая музыка, шорох ткани, звон стекла. Ордынцев не стал стучать. Он просто повернул ручку и вошёл – как человек, привыкший считать любое пространство своим.