– Сваргин, выглядишь как побитая собака, – усмехнулся коллега по цеху, Сергей Мельников, усаживаясь напротив. – Что, опять норму перевыполнил?

Иван пожал плечами, не отрываясь от бутерброда. Сергей был шумным и чрезмерно общительным. Иногда это раздражало, но сегодня Иван был слишком вымотан, чтобы отвечать. Коллега вытащил из потрёпанного рюкзака маленькую колонку и телефон, победоносно помахав ими.

– Дома свет вырубили, зарядиться не успел. Можно у вас воткнуть? – крикнул он к соседнему столу, где сидели женщины из бухгалтерии.

Получив разрешение, Сергей подключил зарядку и включил музыку – негромко, чтобы не привлекать начальство. Иван привычно отключился от происходящего, думая о вечерней работе.

И вдруг сквозь шум мыслей прорвался женский голос. Низкий, с лёгкой хрипотцой, и при этом чистый. Иван замер с бутербродом у рта. Простая мелодия и этот голос, спокойный и точный, будто находили дорогу прямо внутрь.

Куплет сменился припевом, и по телу пробежали мурашки. Голос поднялся выше, заполнил пространство, вытеснил грохот цеха за стеной, гул станков, боль в спине. Возникло странное чувство, будто певица поёт именно для него.

– Эй, ты чего завис? – Сергей щёлкнул пальцами перед его лицом.

Иван моргнул.

– Кто это? – спросил он, кивнув на телефон.

– Ты что, с луны свалился? – удивился Сергей. – Это же Аля. Её уже года три крутят на всех радиостанциях.

Иван покачал головой. Ему вдруг отчего-то стало совестно признаваться в своих желаниях и фантазиях.

– Дремучий ты человек, Сваргин, – вздохнул Сергей и протянул ему телефон. – На, смотри.

На экране открылся видеоклип. Молодая женщина с необычной внешностью медленно шла по пустынному пляжу. Длинные тёмные волосы трепал ветер, бледное лицо с высокими скулами резко выделялось на фоне тяжёлого неба. Она не была красавицей в привычном смысле – слишком высокий лоб, слишком острый подбородок, слишком глубоко посаженные глаза.

И всё же в ней было что-то притягательное – оторвать взгляд оказалось невозможно.

Камера приблизилась, и Иван увидел её глаза: тёмные, почти чёрные, со странным блеском, будто в них отражалось нечто, недоступное зрителю. Она смотрела прямо в объектив – так, словно обращалась лично к нему, словно видела его сквозь экран.

– Ну как? – спросил Сергей, забирая телефон. – Нравится?

Иван не сразу нашёлся с ответом. Что-то в этой женщине – в голосе, во взгляде, в движениях – отзывалось в нём тяжёлым, непривычным волнением.

– Ничего, – пробормотал он наконец. – Голос интересный.

Сергей хмыкнул и переключил песню.

– У неё альбом недавно вышел. «Сумеречная зона». Жена все уши прожужжала, теперь и я подсел.

До конца перерыва Иван почти не слышал, о чём говорил Сергей. Перед глазами стояло лицо певицы, в ушах продолжал звучать её голос. Даже когда музыка сменилась на другую, ощущение от той песни не отпускало.

Вечером, вернувшись домой после работы с машиной отца Сергея, Иван сел за компьютер. Руки, пропахшие машинным маслом, быстро бегали по клавиатуре. Как он мог пропустить новый альбом? Что еще он пропустил?

«Аля певица», «Аля “Сумеречная зона”», «Аля клипы» – один запрос сменял другой. Он скачивал всё, что находил: песни, интервью, концертные записи.

Видео, показанное Сергеем, возымело очень странный эффект. Иван достал старые наушники, большие и когда-то даже дико неудобные. Но теперь голос Али сопровождал его повсюду: дома, в автобусе, на работе – когда это позволяли правила безопасности. Он изучил её дискографию от и до, выучил наизусть тексты всех песен, хотя смысл некоторых ускользал, казался странным, почти чужим.

В интернете имелось удивительно мало информации. Настоящее имя – Алевтина Калицкая. Родилась где-то в Сибири, в крошечном городке со странным названием Стрептопенинск. Детство и юность – словно отсутствовали. На сцене Аля появилась будто сразу готовой артисткой, со своим голосом и манерой. Интервью давала редко, а когда соглашалась – отвечала уклончиво, ограничиваясь сдержанной улыбкой.

Комната Ивана начала меняться давно, несколько лет тому назад. Сначала над рабочим столом появилась распечатанная фотография Али – чёрно-белый портрет, где она задумчиво смотрела куда-то в сторону. Потом ещё одна – на дверце шкафа. Потом ещё. Вскоре почти всё свободное пространство стен заняли её изображения – в разных образах, ракурсах, нарядах.

Мать, зайдя однажды в комнату сына, только покачала головой:

– Вань, ты бы хоть девушку себе нашёл, настоящую. Что толку от этих бумажек?

Иван пожал плечами. Он не мог объяснить матери – да и себе – почему образ этой женщины так прочно застрял в его голове, почему голос Али действовал на него одновременно успокаивающе и тревожно.

Последним штрихом стала фотография на потолке – прямо над кроватью. Теперь, засыпая, Иван видел лицо Али, а просыпаясь – встречался с её взглядом. Иногда ему казалось, что выражение глаз на снимке меняется в зависимости от света.

Он начал замечать, как меняется его восприятие музыки. Если раньше он слушал отдельные песни, то теперь мог часами лежать в темноте, позволяя голосу Али заполнять его. В такие моменты появлялось странное чувство – будто он перестаёт быть собой и становится частью чего-то большего.

На заводе перемены тоже замечали.

– Сваргин, ты какой-то дёрганый стал, – сказал однажды мастер. – Проблемы?

Иван покачал головой. Какие проблемы? Напротив, впервые за долгое время он чувствовал себя… цельным. Подходящего слова он так и не нашёл.

Даже сосед подшучивал:

– Ну что, втюрился в нашу диву? Вступай в клуб – таких, как ты, полно.

Иван не спорил. Пусть думают, что хотят. Он знал: его отношение к Але не имело ничего общего с обычным фанатским увлечением. Здесь было нечто другое – глубже и тревожнее.

Когда годом ранее Аля объявила о концерте в клубе «Звезда» – небольшом, но престижном, – Иван не раздумывал ни секунды. Билет стоил почти половину его месячной зарплаты, но он купил его сразу.

Вечер выдался дождливым. Парень стоял в очереди, не замечая, как вода затекает за воротник куртки. Вокруг толпились фанаты – в основном молодые девушки и парни с отрешёнными лицами.

Внутри клуба пахло алкоголем, дымом и дешёвым парфюмом. Иван протиснулся ближе к сцене, забыв о своей обычной неприязни к тесноте. Сейчас это не имело значения. Он был здесь ради одного – увидеть её, услышать вживую.

Когда погас свет и на сцену вышла Аля, сердце Ивана сбилось с ритма. В реальности она казалась ещё менее осязаемой, чем на экране. Высокая, болезненно худая, с бледной кожей, странно светившейся в лучах прожекторов. Чёрное платье, расшитое серебряными нитями, подчёркивало её фигуру. Волосы, рассыпавшиеся по плечам, постоянно приходилось откидывать назад.

А потом она запела – и Иван перестал замечать всё вокруг.

Живой голос, не искажённый записью, доходил до самой глубины, вызывая почти физическую дрожь. Парень закрыл глаза, полностью отдаваясь музыке. Появилось ощущение, будто через него прошло что-то чужое, забрало часть внутреннего напряжения – и оставило спокойствие и пустоту.

Когда концерт закончился, он всё ещё стоял, не в силах сдвинуться с места. Вокруг смеялись, делились впечатлениями, делали снимки. Лица сияли от восторга, но в глазах читалась усталость. Девушка рядом пошатнулась, схватившись за подругу.

– Я сейчас в обморок упаду… – простонала она. – Это было так круто, но я будто выжатый лимон.

Иван посмотрел на свои руки. Он не чувствовал усталости. Напротив – внутри держалась ровная тишина, почти пустота. Все тревоги будто исчезли, оставив только лёгкость.

После этого концерты Али стали для него необходимостью. Иван посещал каждое её выступление в Москве, тратя на билеты почти всю зарплату. Со временем он заметил закономерность: люди вокруг выходили возбуждёнными и измотанными, а он – спокойным и опустошённым, в хорошем, почти благословенном смысле этого слова.

Иногда, возвращаясь домой после концерта, Иван ловил своё отражение в окнах вагона метро и не узнавал себя. Что-то менялось в лице; в глазах появлялся странный блеск – отдалённо похожий на тот, что он видел у Али. В такие минуты ему казалось, что между ними существует невидимая связь, нечто большее, чем обычные отношения артиста и поклонника.

Квартира Сваргиных находилась на седьмом этаже типовой панельной многоэтажки в спальном районе Москвы. Три комнаты, в которых умещались жизни трёх человек, выходили окнами на точно такой же дом напротив, создавая ощущение повторяющегося, замкнутого пространства. Здесь Иван провёл детство – обычное, ничем не примечательное, словно составленное из тех же деталей, что и миллионы других жизней: ковры на стенах, серванты с хрустальными рюмками, которые доставали по праздникам.

Отец Ивана, Николай Петрович, работал инженером на авиационном заводе. Невысокий, с залысинами и вечно опущенными плечами, он уходил рано утром и возвращался поздно вечером, принося с собой запах металлической стружки и машинного масла. Говорил он мало – будто за день расходовал весь запас слов.

Мать, Галина Андреевна, медсестра районной поликлиники, тоже не отличалась разговорчивостью. Тонкая, с постоянно усталыми глазами, она передвигалась по квартире почти неслышно, лишь иногда напевая себе под нос, когда думала, что никто не слышит.

В их семье не повышали голос. Разговоры за ужином были короткими и ровными:

– Как дела на работе?

– Нормально.

– А у тебя, Ваня, в школе?

– Тоже нормально.

После нескольких таких реплик включался телевизор, и семья молча смотрела новости или старый советский фильм, уже виденный десятки раз.

Квартира будто застряла на рубеже восьмидесятых и девяностых. В гостиной стоял полированный сервант с хрусталём – фужеры, блюдца, вазочки, доставшиеся от бабушки. Их вынимали лишь по особым случаям; в обычные дни они просто ловили тусклый свет торшера. Рядом стоял телевизор «Рубин» – тяжёлый ящик с маленьким экраном, который отец время от времени «лечил», постукивая по боковой панели, когда изображение начинало плыть.

На стенах висели ковры – один в гостиной, с восточным узором, другой в комнате Ивана, попроще, но тёплый. Под ковром стоял раскладной диван, который каждый вечер превращался в кровать, а утром снова складывался. Рядом – письменный стол с тумбочкой, где хранились школьные учебники, тетради и несколько книг по технике, которые Иван иногда перелистывал перед сном.

В школе он был средним учеником – ни отличником, ни двоечником. Оценки держались между тройками и четвёрками, не скатываясь в провалы и не поднимаясь до грамот. Учителя редко вызывали его к доске, а когда это случалось, часто путали фамилию.

– Свиридов, к доске! – говорила учительница математики, глядя прямо на него.

– Я Сваргин, – тихо поправлял Иван, поднимаясь.

– Да-да, конечно, – рассеянно отзывалась она, уже забыв об ошибке.

На переменах он обычно стоял у окна, наблюдая за одноклассниками. Его не дразнили и не задирали – его просто не замечали, словно он был частью школьной обстановки.

Когда в школе устраивали концерты или тематические вечера, Иван неизменно оказывался в технической бригаде – таскал стулья, проверял микрофоны, включал и выключал свет. На сцену его не звали, да и сам он туда не стремился. Даже на общей фотографии класса его лицо почти всегда оказывалось в последнем ряду, наполовину закрытое чьим-то плечом.

В девятом классе Иван уже знал, что в десятый не пойдёт. Он сидел на кухне с родителями, мял в руках бумажную салфетку и говорил:

– Я решил поступать в ПТУ. На слесаря.

Родители переглянулись. В глазах матери мелькнуло разочарование, но она тут же его спрятала.

– Почему, Ваня? – спросила тихо. – У тебя неплохие оценки, мог бы доучиться, потом в институт…