– Не хочу, – он пожал плечами. – Хочу работать руками. Чтобы результат сразу был – видно и потрогать можно.

Отец медленно кивнул, глядя на свои ладони – шершавые, с въевшейся в кожу грязью, которую не брало никакое мыло.

– Может, и правильно, – сказал он негромко. – Хороший слесарь без работы не останется.

Мать ничего не ответила, только вздохнула и начала убирать со стола. Иван знал: она мечтала увидеть его врачом или учёным. Но, как и со многим в жизни, быстро смирилась.

ПТУ находилось в соседнем районе, и каждое утро Иван добирался туда на двух автобусах. Учёба давалась легко: он быстро освоил основы слесарного дела, научился читать чертежи, работать с инструментами. Мастера хвалили его за аккуратность и точность, но и здесь он оставался незаметным, не выделяясь среди остальных.

На выпускном ему вручили диплом с отличием, но директор училища, произнося поздравительную речь, снова перепутал фамилию, назвав его «товарищем Свиридовым». Иван не стал поправлять – не видел смысла.

Работу он нашёл почти сразу – на том же заводе, где трудился отец. Цех встретил его грохотом станков, запахом металла и масла, спецовками, пропитанными технической грязью. Иван быстро освоился: тихий, исполнительный, он не опаздывал, не спорил с начальством, не брал больничных без нужды. Работа всегда была сделана вовремя, детали подогнаны точно, инструменты разложены в строгом порядке.

Коллеги звали его на обеды и перекуры – без особой симпатии, но и без неприязни. Странным было лишь одно: после разговоров с Иваном люди часто зевали, тёрли глаза и поглядывали на часы.

– Что-то меня в сон клонит, – говорил пожилой слесарь Михалыч, поднимаясь со скамейки в курилке после пятнадцатиминутного разговора с Иваном. – Пойду кофейку глотну.

– Устал что-то, – вторил ему Петя из соседнего цеха, широко зевая после обеда за одним столом со Сваргиным. – Всю ночь не спал. Думал, днём отпустит, а тут ещё хуже стало.

Иван не придавал этому значения: работа у всех тяжёлая, усталость накапливается – при чём тут он?

В цехе работало несколько девушек: контролёр ОТК Лена, нормировщица Света и лаборантка Марина. Сначала они проявляли к Ивану интерес – молодой, спокойный, не пьёт, не курит, руки умелые. Лена даже пыталась флиртовать, всё чаще подходила к его станку с вопросами, но после нескольких разговоров интерес исчез – словно его и не было.

Марина держалась дольше всех. Невысокая, с короткой стрижкой и живыми карими глазами, она работала в лаборатории, проверяя образцы металла на прочность. Иногда приносила Ивану заказы на специальные крепления для испытательных стендов и подолгу объясняла, что именно ей нужно. В отличие от других, она не зевала в его присутствии – только порой тёрла виски, словно от лёгкой головной боли.

Однажды, в конце смены, она подошла и спросила:

– Ваня, ты в кино ходишь?

Иван пожал плечами:

– Редко.

– А хочешь сходить? – она чуть смутилась. – «Пиратов Карибского моря» крутят в «Октябре». Я давно хотела посмотреть.

Иван удивился, но согласился.

Они встретились в субботу вечером у входа в кинотеатр. Марина надела лёгкое летнее платье и выглядела особенно красиво. Иван купил билеты и попкорн на двоих. В тёмном зале они сидели рядом, иногда случайно касаясь руками, когда тянулись к упаковке.

Примерно на середине фильма Иван заметил: Марина украдкой зевает, прикрывая рот ладонью. Он решил, что ей просто не нравится кино, но к концу сеанса она уже откровенно боролась со сном – тёрла глаза, часто моргала.

– Ты в порядке? – спросил он, когда они вышли из зала.

– Да… просто устала, – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла натянутой. – Неделя тяжёлая была.

До её подъезда они дошли почти молча. Марина всю дорогу куталась в шарф, хотя вечер был тёплым. У дверей она неловко пожала Ивану руку и быстро попрощалась:

– Спасибо за кино, Вань. Извини, я сегодня не в форме. Позвони как-нибудь, ладно?

Но через два дня она не взяла трубку. И через три – тоже. На работе Марина здоровалась издалека и больше не подходила с заказами, отправляя вместо себя лаборанта-практиканта. А через месяц Иван узнал, что она уволилась и уехала в другой город.

Он не чувствовал ни обиды, ни разочарования – просто принял это как должное. В конце концов, он всегда был таким: незаметным, неинтересным. Почему кто-то должен задерживать на нём взгляд?

Жизнь текла размеренно и предсказуемо. Утром – завод, вечером – дом. Ужин под телевизор; иногда – помощь отцу с ремонтом какой-нибудь бытовой техники. Выходные он проводил по-разному: разбирал старые приборы, собирал из деталей что-нибудь новое или просто гулял по району, наблюдая за людьми. Ему нравилось смотреть на чужие жизни со стороны – яркие, шумные, наполненные событиями, непохожие на его собственную.

Иногда мать заводила разговор о женитьбе, осторожно упоминая дочерей коллег, но Иван отмахивался:

– Мам, о чём ты? Кому я нужен?

Она не спорила – только вздыхала, собирая со стола посуду.

Со временем Иван привык к своей незаметности и даже находил в ней преимущества. Его редко вызывали «на ковёр», не просили оставаться сверхурочно, не втягивали в конфликты. Он жил будто под куполом обыденности, который делал его малозаметным для большинства неприятностей.

Лишь иногда, лёжа без сна в своей комнате, он смотрел на ковёр на стене, тускло подсвеченный уличным фонарём, и думал: неужели вся жизнь так и пройдёт – незаметно, бесследно? Но утром эти мысли рассеивались, и он снова становился просто Иваном Сваргиным, слесарем шестого разряда, обычным парнем из спального района Москвы, которого никто не запоминал.

День концерта наступил внезапно – как нетерпеливый гость, явившийся раньше срока. Иван проснулся ещё до будильника и долго смотрел на фотографию Али, приклеенную к потолку над кроватью. Сегодня Аля будет петь – всего в нескольких метрах, живая, настоящая. От этой мысли внутри держалось тепло, смешанное со странной тревогой: как предчувствие чего-то важного, что должно случиться.

Иван поднялся и подошёл к зеркалу, придирчиво рассматривая лицо. Обычно он удостаивал отражение беглым взглядом, но сегодня каждая деталь казалась значимой. Лезвие бритвы скользило по коже с непривычной тщательностью, снимая даже малейшую щетину. Из шкафа он достал белую рубашку – ту самую, которую мать подарила ему на двадцатипятилетие и которую он надевал всего дважды: на новогодний корпоратив и на свадьбу двоюродного брата. Узкий чёрный галстук, купленный когда-то на распродаже, он кое-как повязал под воротником.

На кухне мать удивлённо подняла брови:

– Куда это ты так вырядился? – в её голосе смешались любопытство и едва заметная надежда.

– На концерт, – коротко ответил Иван, намазывая масло на хлеб с преувеличенным вниманием.

– На концерт? – переспросила мать. – В рубашке и при галстуке? Не на свидание ли?

Иван отрицательно покачал головой, не поднимая глаз. Объяснять, что для него концерт Али важнее любого свидания, было бесполезно. Родители давно привыкли к его странному увлечению и старались лишний раз не говорить об этом – как не говорят о хронической болезни, с которой ничего не поделаешь.

Билет, заботливо спрятанный во внутренний карман пиджака, грел одним фактом своего существования. Иван проверил его трижды, прежде чем выйти из квартиры, и ещё раз – в лифте, спускаясь на первый этаж. Нелепый страх потерять драгоценный кусочек бумаги преследовал его с момента покупки. Даже сейчас, доставая проездной в метро, он невольно нащупал другой карман – тот, где лежал билет.

В вагоне метро Иван разглядывал пассажиров, пытаясь угадать, кто из них тоже едет на концерт. Вон та девушка с наушниками, из которых доносится знакомая мелодия? Или парень с журналом «Музыкальная жизнь»? В этой игре было что-то детское и наивное, но Иван не мог остановиться. В конце концов, все они были частью его мира – мира, в центре которого стояла Аля.

На «Площади Революции» пришлось пересесть на другую линию. Станция кипела спешащими людьми, и Иван, обычно незаметно скользивший в толпе, сегодня чувствовал себя чужим. Накрахмаленный воротник натирал шею, галстук казался удавкой, а начищенные туфли немилосердно жали. Он не привык к такой одежде, но был уверен: выглядеть нужно соответствующе месту и случаю.

Концертный зал «Метрополь» располагался в старинном особняке, реконструированном под современные нужды, но сохранившем прежнее великолепие. Фасад, освещённый изысканными фонарями, выглядел строго и торжественно – как место, не терпящее случайных посетителей. У входа собралась небольшая толпа: модно одетые молодые люди, элегантные женщины, несколько мужчин в дорогих костюмах. Иван остро почувствовал свою неуместность – тщательно выглаженная рубашка была явно недостаточно дорогой. Он нервно одёрнул пиджак и сжал в кармане билет, словно талисман, дающий право на присутствие в этом мире.

Внутри «Метрополя» было ещё роскошнее. Высокие потолки с лепниной, мраморные колонны, хрустальные люстры, рассыпающие искры, бархатные портьеры глубокого бордового цвета – всё выглядело дорого и выверенно. В просторном фойе гости неторопливо прогуливались, потягивая шампанское из тонких бокалов. Иван, внутренне сжимаясь от собственной неловкости, направился к гардеробу. Пожилой гардеробщик с аристократической внешностью принял его скромный пиджак с той же безупречной вежливостью, с какой принимал норковые шубы и кашемировые пальто.

С программкой в руках Иван нашёл свой ряд и кресло. Место оказалось удачным – центр партера, хороший обзор сцены. Кресла вокруг постепенно заполнялись. Соседкой оказалась эффектная блондинка в вечернем платье; от неё исходил тонкий аромат дорогих духов. Она скользнула по Ивану равнодушным взглядом и тут же уткнулась в телефон. Он испытал одновременно облегчение и лёгкий укол разочарования: с одной стороны, не придётся поддерживать светскую беседу, с другой – хотелось разделить предвкушение с кем-то живым.

Зал гудел приглушённым многоголосием. Верхний свет медленно угасал, уступая месту полумраку. Тяжёлый занавес скрывал сцену, и Иван смотрел на него, боясь пропустить мгновение, когда тот дрогнет. Сердце билось всё быстрее.

Первый аккорд прозвучал внезапно – резкий, пронзительный. Свет погас полностью, оставив зал в темноте. И тут же вспыхнул одинокий луч прожектора, вырвав из тьмы хрупкую фигуру на сцене. Занавес оказался поднят так незаметно, что никто не уловил самого момента.

Аля стояла неподвижно, опустив голову. Серебристое платье, облегавшее её фигуру, казалось слишком светлым для этой темноты. Длинные тёмные волосы лежали на плечах, почти сливаясь с фоном, и на секунду возникло странное ощущение, будто голова отделена от тела. Несколько долгих секунд тишины – и зал ответил аплодисментами.

Она медленно подняла голову, и Иван впервые увидел её глаза так близко. Огромные, тёмные, со светом внутри, который он не мог объяснить. Аля не улыбалась – лицо сохраняло спокойную отрешённость, словно она была здесь лишь наполовину.

Первые звуки её голоса прокатились по залу ровно и мягко. Низкий, с хрипотцой, он проходил прямо в грудь, минуя мысли. По коже Ивана побежали мурашки. Мелодия, сначала простая и негромкая, постепенно набирала силу, превращаясь в плотный поток, который накрывал зал.

Аля двигалась по сцене медленно и точно. Каждый жест был выверен и при этом не казался выученным. Она не пыталась развлекать публику – она делала своё дело, и зал подстраивался под её темп.

Иван перестал замечать людей вокруг. Мир сузился до сцены, до фигуры певицы, до голоса, который звучал уже не только снаружи, но и внутри него. Он не аплодировал между песнями – сидел неподвижно, боясь сбить этот порядок.

Время распалось. Песни сменяли одна другую, сливаясь в единое целое. Одни он знал наизусть, другие слышал впервые, но все они казались частями одной истории, рассказанной на непонятном и при этом ясном языке.