Тем не менее интересно, что нейроконцепция морали Франса де Вааля перекликается с теорией соматических маркеров другого не менее знаменитого американского нейроученого, Антонио Дамасио, долгие годы занимающегося изучением мозговых механизмов поведения больных с повреждениями префронтальной коры. Именно Антонио Дамасио представил знаменитый Айова-тест для исследования стратегического мышления и принятия решений при изучении больных с нарушениями префронтальной коры. Согласно теории соматических маркеров, эмоции и их соматические отпечатки, хранящиеся в области медиальной части префронтальной коры, помогают быстро принимать важные решения. Неспособность в полной мере задействовать этот сложный механизм приводит к асоциальному поведению, как, например, в случае Финеаса Гейджа ^[4], жившего в XIX веке, который после аварии на железной дороге, в результате которой он получил травму головы в области той самой медиальной префронтальной коры, покатился по наклонной, за короткое время превратившись из добропорядочного гражданина в забияку и пьяницу, нарушителя норм морали и асоциального элемента. Любопытно, что только столетие спустя с появлением МРТ-технологии удалось реконструировать мозг Финеаса и установить причину внезапного изменения в его поведении.

Интересно, что в обычной жизни мы почти не задумываемся над тем, какое влияние на нас оказывают социальные нормы. По одной из известных классификаций (Cialdini and Goldstein, 2004), социальные (групповые) нормы принято разделять на иньюктивные, или запретительные нормы (к примеру, «не убий») и дескриптивные, или описательные нормы, определяющие, как большинство людей поступает в данной ситуации независимо от приемлемости данного действия (к примеру, уступать место пожилым или не бросать мусор мимо урны). Несмотря на то что дескриптивные нормы несут скорее информативный характер, они обладают крайне эффективны. Именно они в значительной степени определяют процент недобросовестных налогоплательщиков, уровень преступности, заботу об экологии, частоту семейных измен и многие другие формы поведения (Kenrick et al., 2004). Нейробиологии влияния дескриптивных социальных норм посвящено исследование Василия Ключарева ^[5], который указал на то, что несоответствие поведения нормам расценивается мозгом как ошибка и ведет к изменению поведения в сторону минимизации этой ошибки, что отражается в активации особых зон мозга, в частности центральной области поясной извилины.

На протяжении всей книги Оксана Зинченко знакомит нас со специализированными нейрональными сетями, которые отвечают за эмпатию, социальные нормы, распознавание эмоций или просто лиц, приучая нас к мысли о том, что есть какая-то особенная сеть, которая обеспечивает существование homo socialis. Некоторых такое разнообразие терминов и названий может сбить с толку: медиальная префронтальная кора, поясная извилина, инсула и теменно-височный узел, стриатум и амигдала. Голова идет кругом, пока автор шаг за шагом приучает нас ориентироваться во всем разнообразии дорог, по которым проходят импульсы, формирующие нашу социальную сущность. И только мы решим, что уже выучили все термины, как Оксана раскрывает нам еще один нейробиологический секрет: оказывается, эти и другие области, которые мы начинаем ассоциировать с «социальным мозгом», также являются частью важной нейросети «пассивной работы мозга», т. е. той, которая активна всегда, даже когда мы ни о чем и ни о ком не думаем. Возможно, мы чувствуем в этот момент растерянность. Как такое может быть! Однако некоторые ученые, такие как автор бестселлера Social. Why our brain are wired to Connect, Мэттью Либерман, считают, что «социальный мозг» вовсе не надстройка над мозгом индивидуалиста и что вся работа мозга настроена на взаимодействие с другими людьми.

В ходе экспериментов Мэттью и его коллеги нашли взаимосвязь между способностью человека догадываться о психическом состоянии другого человека, или ментализации (о ней мы узнаем из главы 5 книги) и уровнем активности мозга в покое – чем выше активность сети пассивной работы мозга, тем выше способность к ментализации ^[6]. Это наблюдение лишний раз доказывает смелую гипотезу, согласно которой мозг человека устроен особенным образом, а именно так, чтобы всегда быть готовым оказаться на связи с другими людьми, именно из-за нашей необыкновенно высокой социальной организации, которая в прошлом была необходима для выживания. Хотя мнение Мэттью Либермана о том, что необходимость друг в друге может превосходить потребность в еде или крове, может показаться радикальным, но приводимые им экспериментальные доказательства того, что одни и те же области мозга активируются в ответ на физическую и душевную боль ^[7], захватывают воображение.

Вы слышали анекдот про аспирин? Врач на приеме. Входит первый пациент:

– Доктор, у меня болит рука!

– Одна таблетка аспирина в день, и приходите через неделю.

Второй пациент:

– Доктор, у меня болит нога.

– Две таблетки аспирина, и приходите через две недели.

Третий пациент:

– Доктор, девушка разбила мне сердце! Врач задумывается:

– Три таблетки аспирина, и приходите через месяц.

Мэттью Либерман и его коллеги провели эксперимент ^[8], в котором они буквально лечили душевную боль обезболивающими (тиленолом, модным в Америке аналогом нурофена). После приема болеутоляющего испытуемые, кому нанесли обратимую душевную травму, кого заставили почувствовать себя отвергнутыми, лишив возможности продолжить интересную игру с другими, меньше расстраивались по сравнению с теми, кто не принимал никаких лекарств. Облегчение неприятных эмоций сопровождалось уменьшением активности мозга в области дорзальной части поясной извилины, той, что отвечает за душевную боль, за чем ученые следили при помощи фМРТ. Вот это да! Получается, что сказка не ложь и у нас в руках доказательства взаимосвязи физической и душевной боли. Т. е. в момент расставания с близкими мы испытываем боль, которая ничем не отличается от физической, как это показывают новейшие исследования с использованием нейросканирования в области дорзальной части поясной или поясной коры, которая, между прочим, отличает млекопитающих от рептилий.

Настройка мозга на социальное взаимодействие воистину впечатляет. Однако способность к социальному взаимодействию, или социальный интеллект неодинаково проявляется у разных людей. От степени развитости социального интеллекта зависит наш успех в обществе, о чем Оксана Зинченко рассказывает в главе 10 на примере особенностей поведения людей с расстройством аутистического спектра (РАС), работа мозга которых организована особенным образом, ограничивая их социальное взаимодействие с другим людьми. Многие читатели моего возраста могут вспомнить трогательную мелодраму «Человек дождя» с Дастином Хоффманом в главной роли, блестяще сыгравшего пациента с РАС с выдающимися интеллектуальными способностями, но испытывавшего трудности при взаимодействии с обыкновенными людьми и особенно, когда требуется проявлять эмоции или чувства. Замечу, что относительно недавно исследования с использованием нейросканирования показали, что разные области мозга – медиальная префронтальная и фронтопариетальная кора ^[9] – отвечают за социальный интеллект и IQ, соответственно.

Получается, что наша способность к эмпатии, кооперации и альтруизму встроена в нашу ДНК. Тогда почему мы нередко испытываем сложности во взаимодействии с другими людьми? На этот вопрос пытались ответить великие Эрих Фромм и Конрад Лоренц с точки зрения нейробиологии и психологии, соответственно. Лоренц указывал на то, что кооперации и альтруизму оппонируют механизмы врожденной агрессии. Фромма волновали социо-экономические предпосылки возникновения асоциальных и негуманных тенденций. Мне хочется привести элегантный и простой пример из сравнительно недавних исследований австралийских ученых под руководством Паскаля Моленберга ^[10], который показал, насколько легко объединить или разъединить людей – достаточно предложить им надеть футболки! И вот уже появляются две команды игроков, которые, как показывают результаты нейробиологических исследований, не только быстрее распознают лица своих, чем чужих, но и готовы быстрее прийти на помощь своим, чем чужим. О групповой идентичности на примере знаменитого эксперимента Зимбардо, посвященного динамике расчеловечивания в импровизированной тюрьме, вы можете прочитать в главе 6 книги.

Мне хочется поделиться совсем свежими впечатлениями об эффекте группового фаворитизма, который лично я наблюдала этим летом. Мой сын поехал в спортивный лагерь. В групповом родительском чате, организованном воспитателем, одним из первых появилось сообщение, в котором он говорил о том, что дети не проявили эмпатию, т. е, способность сопереживать, к одному из вожатых, по возрасту не слишком превосходившего самих детей и оказавшемуся в сложной ситуации из-за нарекания от руководства лагеря за излишнюю доброту по отношению к детям. Если бы воспитатель задумался о проблеме «свои-чужие» или если бы ему в руки попалась книга Оксаны Зинченко, то ему сразу стало бы очевидно, что детям не хватило времени, чтобы привыкнуть к вожатому и принять его в свою группу. Он оставался для них вожатым, а не членом команды, и поэтому они постеснялись подойти и выразить свою поддержку. Этим последним примером я хотела бы подчеркнуть важность того, что знание того, как устроены мозговые механизмы социальное взаимодействие между людьми, может быть весьма полезным!

Некоторые читатели, однако, могут возразить, что, опираясь на наблюдения и исследования психологов и социологов, возможно многое понять о морали, кооперации, альтруизме и многих других проявлениях в поведении человека в обществе: просоциальное поведение часто оказывается предпочтительным как для индивидуального, так и для родственного отбора, а высокий социальный интеллект дает преимущества в карьере. И то, и другое верно. Однако благодаря знанию о мозговых механизмах социального поведения стало возможным не только описывать, но и предсказывать особенности поведения людей в обществе. В каждой главе Оксана Зинченко оставляет открытые вопросы, ответы на которые предстоит найти самостоятельно. Судя по тому, как бурно развивается нейронаука в целом и социальная нейробиология и нейроэкономика в частности, ответы на них не заставят себя долго ждать. Хотя мы уже догадываемся, что вместе с ответами появятся и новые вопросы.

С нетерпением ждем продолжения!

Анна Шестакова, PhD, руководитель Центра нейроэкономики и когнитивных исследований Института когнитивных нейронаук НИУ ВШЭ

От автора

В 50-е годы XX века когнитивные психологи начали исследовать познавательные процессы человека, взяв за основу компьютерную метафору: «мозг как компьютерная система», «мозг как процессор обработки информации». Их модели рассматривали человека как отдельную единицу, в отрыве от коллективных процессов, и изучали его индивидуальные когнитивные способности. Но когда мы говорим о социальных процессах, мозг уже нельзя воспринимать как устройство для обработки информации. Подобно смартфону, который не обрабатывает информацию сам по себе, но служит средством связи с другими, мозговые процессы развились для того, чтобы поддерживать связь человека с другими людьми. Многие достижения Homo sapiens, служат отражением коллективных, а не индивидуальных навыков.

Социальные процессы – способности человека к взаимодействию и переживанию социальных эмоций вроде стыда и вины – имеют под собой такую же жесткую нейрональную систему, как и физиологические процессы, например, чувство голода или боли. Нам так же необходимо ощущать себя частью группы или иметь крепкую связь с другим человеком, как есть, спать или чувствовать себя в безопасности.