Антициник. Путеводитель для разочарованных идеалистов (страница 5)
Поскольку мать Эмиля была очень больна, Билл воспитывал сына в одиночку [71]. Он клал малыша Бруно в коробку из-под холодильника, наполненную мягкими игрушками, купленными в секонд-хенде, а еще возил его на велосипеде по придорожным кафе и местным лесам. Пока сын рос, Билл всегда был рядом, но редко говорил, что делать. Эмиль позже назовет такой тип родительства «ненавязчивая забота». Он писал: «Удивительный дар, который отец подарил мне, – это возможность вырасти и стать самим собой» [72].
У Эмиля выработалось устойчивое равнодушие к деньгам и статусу, хотя в его районе возле залива хватало и того и другого. Его близкий друг вспоминает: «Эмилю нечего было терять. Его счастье ни от чего не зависело» [73]. Это дало ему свободу – совсем как Диогену – странствовать по жизни на своих собственных условиях, следуя зову сердца. Учась в Стэнфорде, он играл в мужской команде по регби и в свободное время часами сидел с местными бездомными, что было необычной привычкой для процветающих районов Пало-Альто.
После университета Эмиль преподавал естественные науки в подготовительной школе для состоятельных людей, но ему быстро надоели постоянные гламурные мероприятия по сбору средств [74]. Он уволился и переехал в Мичиган, чтобы получить докторскую степень в области нейробиологии. В надежде разгадать загадку болезни мамы, он потратил годы, изучая срезы мозговой ткани умерших пациентов, страдавших шизофренией [75].
Все свободное время Эмиль тратил на путешествия. Однажды летом он провел несколько недель в лагере в Ирландии, который был создан, чтобы наладить отношения между католическими и протестантскими подростками. Мальчики провели лето бок о бок: они вместе играли, жили в общих комнатах, делились едой. Но в последний день смены началась драка. В одно мгновение усилия десятков дней были сведены на нет – дети снова разделились на религиозные общины. Пока дерущихся мальчишек разнимали, один крикнул другому: «Ты оранский ублюдок!» (отсылка к Вильгельму Оранскому, королю Англии XVII века). Тень прошлой вражды лежала на этих детях, и лето, проведенное в дружелюбной обстановке, не могло ничего исправить, как пластырь не поможет при ожогах третьей степени.
То лето стало поворотным моментом в жизни Эмиля. В первое время он пал духом, но потом воспрял. Он знал, что шизофрения разрушает мозг, и был готов присоединиться к сотне ученых, которые пытались помочь больным, страдавшим так же, как его мать. Он осознал, что ненависть – это тоже болезнь мозга, которая искажает сознание людей и доводит их до безграничной жестокости. Но, в отличие от шизофрении, ненависть не была столь популярной темой в сфере исследований мозга. Разве можно помочь избавиться от ненависти, не понимая, как она работает?
Эмиль погрузился в исследования нейробиологии, связанной с феноменом мира. Но была одна проблема: такого направления в науке просто не существовало. Тогда он убедил известного исследователя из Массачусетского технологического института помочь ему создать это направление. Эмиль и его наставник использовали МРТ, чтобы понять, что происходит в мозгах палестинцев и израильтян, когда они читают новости о бедствиях друг друга [76, 77]. Работа привела Эмиля в Европу – там он изучал цыган, в Чикаго – на встречу с бывшими сторонниками превосходства белой расы, в Колумбию – помогать людям залатать раны, оставшиеся после гражданской войны.
Интересы Эмиля нельзя подвести под какую-то одну категорию, также он не стремился оставаться в рамках, которые ставили другие люди. В детстве он очень не любил обувь и до седьмого класса практически всегда ходил босиком, пока в новой школе не потребовали ее носить. Поскольку обуви у Эмиля не было, он одолжил кроссовки у мачехи. Он никогда никуда не спешил, ему нравилось зависать, даже когда его спутникам в путешествии нужно было куда-то идти [73]. Как сказал один из его наставников: «Он не из тех людей, кем можно было “управлять”» [78].
Если дело касалось ценностей, Эмиль не шел на компромисс ради условностей, неважно, был его выбор чем-то действительно важным или нет. Каждый раз, когда они со Стефани ходили куда-нибудь поужинать, Эмиль брал с собой контейнер для остатков еды, чтобы не использовать одноразовый пластик. «Иногда это даже раздражало, но всегда восхищало, – вспоминает она. – У Эмиля был надежный внутренний компас, которому он безоговорочно доверял».
Доверие к себе – внимание к другим
Эмиль точно жил по киническому принципу независимости – autarkeia. Не знаю, был ли он поклонником Диогена, но Эмиль любил другого мыслителя, который преподнес autarkeia под новым современным соусом. Одна из немногих вещей, к которой Эмиль относился с обожанием, была копия рукописи «О доверии к себе»[13] Ральфа Уолдо Эмерсона, которая хранилась у него дома на прикроватной тумбочке в коробке со стеклянной крышкой.
Эмерсон не мочился посреди городской площади, но, как любой киник, ненавидел условности. «Общество повсеместно борется со зрелостью каждого из своих членов… – писал он. – Оно не признает реальность, не признает творцов, а любит лишь имена и обычаи». Как и Диоген, Эмерсон верил, что можно выбраться из этой ловушки, если следовать зову сердца, без страха и компромиссов: «В доверии к себе постигаются все добродетели».
На сайте Goodreads Эмиль оставил отзыв о работе Эмерсона:
«Эссе “О доверии к себе” остается для меня одним из самых влиятельных произведений, которое помогло мне в формировании собственного характера… Оно побудило меня к действию и вдохновило стать хорошим и надежным человеком. Дало право выбирать самому, каким человеком буду».
Отзыв меня несколько озадачил. Я всегда думал, что Эмиль был сильно ориентирован на других людей, думал, что это наша с ним общая черта. И он правда таким был. Несколько людей в разговорах подтвердили: он всегда слушал настолько внимательно, что возникало ощущение, будто через его глаза фокусируешься сам на себе. Его посты в социальных сетях, даже касающиеся спорных политических вопросов, пропитаны смирением.
Как все это может сочетаться с неистовой самоуверенностью, с убеждением, что общество играет против своих же представителей? По-моему, способность объединяться – лучшее, что есть у нашего вида. Худшие вещи случаются, когда человек слепо верит внутреннему компасу. Конспирологам, расистам, демагогам плевать, что вы о них думаете. Их самоуверенность заглушает всех вокруг. Разве не было бы лучше, если бы они хоть немного сомневались в себе?
Несколько дней я терзался этой мыслью, пока не понял, что ответ находился, как было с детством Эмиля, буквально под носом – в исследовании моего коллеги из Стэнфорда Джеффа Коэна, посвященного убеждениям и ценностям.
Вы можете считать, что убеждения и ценности, как молочный и темный шоколад, – разные вкусы одного и того же. Но, на самом деле, между этими понятиями большая разница. Убеждения – это предположения или выводы; ценности – то, что дает человеку смысл жизни. Убеждения отражают ваши взгляды о мире; ценности характеризуют вас самих. Путаница в этих понятиях может привести к плачевным последствиям.
Если человек оценивает себя на основе убеждений – политических, личных или любых других, – ему отчаянно хочется быть правым. Любое посягательство на убеждения воспринимается как посягательство на саму личность – попытка убедить человека, что он недостаточно умен или хорош в чем-либо. Человек, который кричит громче всех, чаще всего боится, что он не прав.
Хотя циники сомневаются в других, они все же склонны оценивать себя через социальное сравнение [79]. В одном исследовании люди, которые соглашались с нелицеприятными утверждениями о человечестве от Кука и Медли, также часто говорили, что их чувство собственного достоинства зависит от престижа и статуса, и беспокоились, что их социальный уровень не дотягивает. Пытаясь найти подтверждение своим словам, они ищут доказательства, которые могут унизить других.
Один из способов выбраться из этой ловушки – сфокусироваться на самых важных ценностях, таких как autarkeia. В исследованиях Джеффа участникам показывают список качеств, таких как социальные навыки, близкие отношения, креативность. Затем респондентов спрашивают, что из списка имеет для них наибольшее значение в жизни, и просят «подтвердить» свою главную ценность. Например, если вы считаете, что важно быть веселым, можно написать абзац, в котором будет «личный опыт, когда чувство юмора играло особую роль и помогало почувствовать себя хорошо».
Когда люди подтверждают свои ценности, они вспоминают о высшей цели, внешние социальные угрозы при этом теряют свой вес. Исследования Джеффа (и многих других) показывают, что люди с подтвержденными ценностями более открыты к информации, которая противоречит их убеждениям [80, 81]. Чтобы подвергнуть сомнению свой взгляд на мир, нужна уверенность в себе. Подтверждение ценностей у подростков параллельно развивает доброту и увеличивает доверие к школе [82]. Подтвержденные ценности возвращают нам связь с самими собой и усмиряют цинизм.
Возможно, умение ясно выражать свои ценности Эмиль получил от отца. Но для многих из нас проблемы идут как раз из семьи. Человек, у которого нет крепкого фундамента в виде ценностей, может чувствовать себя неустойчиво и хвататься за такие мелочи как похвала и престиж, чтобы хоть как-то уравновеситься. «Да, мы запуганные, мы недоверчивые», – писал Эмерсон.
Все это мне слишком хорошо знакомо. Сколько себя помню, мне всегда было важно, какое место я занимаю среди других. Я безнадежен в командных видах спорта и в математическом анализе. Когда я открыл в себе другие сильные стороны и, к моему удивлению, даже добился некоторых успехов, эти показатели быстро стали основой моей самооценки. И я начал постоянно нервничать. Чем больше я пытался выглядеть умным, тем больше боялся оказаться глупым. Когда кто-то оспаривал мои научные идеи, я мог извлечь из этого пользу, но вместо этого часто занимал оборонительную позицию. Когда кто-то другой публиковал данные успешного эксперимента, я должен был радоваться и проявлять интерес, но я снова и снова чувствовал в себе нарастающую зависть.