Отпуск с боссом (страница 4)
7. Антон
Наконец-то мы в салоне. После унизительной регистрации, во время которой Иришка с восторгом рассматривала каждый транспарант, а Белова избегала моего взгляда, мы прорвались к нашим местам в бизнес-классе. Мой последний оплот надежды. Здесь, вдали от посторонних глаз, ещё можно было попытаться выжать из ситуации хоть каплю планируемой интимности.
Я оценил расположение кресел. Идеально. Я мысленно уже видел, как занимаю место у окна, Настя садится рядом, а у прохода посадит своё чадо. Я мог бы касаться её руки, когда будем выбирать напитки, наш разговор будет тихим, личным…
И тут мои планы в очередной раз натолкнулись на суровую реальность в лице ребёнка.
Иришка, уставившись на иллюминатор, замерла как заворожённая.
– Ух ты! – это было всё, что она смогла выдохнуть. – Мама, а можно я сяду у окошечка?
Настя посмотрела на меня с надеждой, а у меня снова зубы заскрипели. Что эта мелкая о себе возомнила? Это моё место!
И вообще, я заплатил за билеты. Я ещё не выяснил, как так Насте удалось купить билет для дочки, но я жопой чуял, что он был куплен тоже за мой счёт. Кто бабки платит, тот места и выбирает!
– Конечно, Ирочка, – натянув на лицо фальшивую улыбку, процедил я сквозь зубы. – Ты сможешь увидеть, как земля уплывает вниз, а облака будут совсем рядом.
Её глаза округлились до размера блюдец.
– Правда?! Мама, можно?
Настя посмотрела на меня с немым удивлением, в котором читалась тень благодарности. Чертовски приятное чувство, должен я признать.
– Конечно, – улыбнулась она дочери. – Поблагодари Антона Павловича.
– Спасибо, дядя босс! – прощебетала она и вскарабкалась на заветное место, прилипнув носом к стеклу.
Ребёнок прикован к окну. Настя всё равно будет сидеть рядом со мной. Ничего страшного.
– Спасибо, Антон Павлович, это очень мило с вашей стороны, – тихо сказала Настя, и я почувствовал себя благородным рыцарем.
Я грузно опустился в своё кресло, сдерживая вздох разочарования. Настя так близко и так далеко. Я мог протянуть руку и коснуться её плеча, но между нами теперь был её материнский инстинкт, весь сосредоточенный на девочке у окна.
– Мама, мама, смотри! Мы поехали! – возбуждённо закричала Иришка, когда самолёт начал движение.
– Тихо, солнышко, мы ещё только по взлётке едем, – ласково ответила Настя, а меня как будто тут и не было.
Я сидел и смотрел в спинку кресла перед собой. Мой идеальный полёт, в котором она должна была уснуть на моём плече, превратился в шумный, полный восторженных визгов аттракцион. Я чувствовал себя не охотником, а смотрителем в детском зоопарке.
– Дядя босс, а вы летали на таком большом самолёте? – неожиданно раздался вопрос справа.
Я нехотя повернулся. Иришка смотрела на меня поверх подлокотника. Её лицо выражало неподдельный интерес.
– Летал, – буркнул я, стараясь сохранить суровость.
– А страшно?
– Нет.
– А я немножко боюсь, – призналась она шёпотом.
Мне стало жалко девочку. Она не виновата, что бесит меня. Она же не нарочно?
Я откашлялся.
– Нечего бояться, милая, – сказал я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно мягче. – Самолёт – самая безопасная штука на свете. Пилоты там… очень серьёзные дяди. Они все умеют.
Я чувствовал себя полным идиотом, произнося эту чушь. Но Иришка слушала, раскрыв рот, и её страх, казалось, поутих.
– Правда?
– Правда.
Она удовлетворённо кивнула и снова уткнулась в иллюминатор. Настя бросила на меня быстрый, почти неуловимый взгляд, в котором мелькнуло что-то похожее на тепло. Один лишь миг. Но он был… снова приятен.
Когда самолёт набрал высоту, и Иришка наконец уснула, разметавшись по своему креслу, в салоне воцарилась тишина. Настя, утомлённая утренними переживаниями, тоже задремала, откинув голову на подголовник. Её рука лежала на подлокотнике, всего в паре сантиметров от моей.
Я сидел и смотрел на них. На спящую женщину, чьё присутствие сводило меня с ума, и на ребёнка, который раздражал одним лишь своим присутствием.
Какой-то непонятный, тёплый комок сжался у меня в груди, когда я увидел, что Иришка во сне улыбается. Я снял свой плед и, стараясь не шуметь, накрыл им её. Потом посмотрел на Настю. И, чёрт возьми, накрыл и её.
Так я и сидел, охраняя сон двух этих существ, которые ворвались в мою жизнь и за несколько часов перевернули её с ног на голову. И самое странное, что я уже не был так зол. Просто был сбит с толку. Ошарашен.
Всё шло относительно терпимо. Ребёнок у окна наконец притих, Настя дремала. Я уже начал подумывать, что, возможно, не всё потеряно, и можно будет как-то реабилитироваться за ужином. Я даже позволил себе расслабиться и закрыть глаза, пытаясь представить себе альтернативные сценарии развития вечера, где я героически спасаю Настю от одиночества в баре отеля.
И тут мой хрупкий мирок рухнул в очередной раз. Тихий, жалобный всхлип раздался справа.
– Мама… Мне страшно…
Я приоткрыл один глаз. Иришка смотрела на Настю испуганными, полными слёз глазами. Самолёт попал в полосу слабой турбулентности, и его лёгкая тряска, которую я даже не заметил, для неё оказалась ужасающей качкой.
– Всё хорошо, солнышко, это просто небольшая тряска, – зашептала Настя, тут же полностью проснувшись.
– Я хочу к тебе! – захныкала девочка.
Прежде чем я успел сообразить, что происходит, Настя уже расстегнула её ремень безопасности.
– Антон Павлович, вы не против, если я её пересажу? – она посмотрела на меня умоляющим взглядом, пока её дочь уже перебиралась через подлокотник.
Что я мог ответить? Нет, пусть сидит на своём месте, боится и плачет? С этим взглядом я ничего поделать не мог.
– Конечно, – пробормотал я, чувствуя, как мои планы окончательно превращаются в фарс.
Мгновение спустя между нами оказался этот маленький, дрожащий комок нервов. Она уткнулась лицом в бок матери, а Настя обняла её, что-то тихо напевая на ухо.
Сначала казалось, что всё наладилось. Дыхание Иришки выровнялось, она перестала всхлипывать.
Глупец.
Самолёт снова качнуло, чуть сильнее. Иришка резко выпрямилась. Её лицо стало странного зеленоватого оттенка. Глаза остекленели.
– Мама… – простонала она.
И тут начался ад. Тот самый, о котором я даже не смел думать в своих самых страшных кошмарах.
Ира не просто блеванула. Это был фонтан. Гейзер неудержимой, творожистой, невероятно вонючей массы, которая с силой вырвалась из её маленького тельца и обрушилась на меня.
Прямо на меня.
На мои дорогие, сшитые на заказ брюки из тончайшей шерсти. На мой идеально выглаженный пиджак. Тёплая, липкая, непереваренная субстанция просочилась сквозь ткань до самых трусов.
Я застыл. Я не мог дышать. Я не мог думать. Я мог только смотреть, как эта масса медленно сползает по моим коленям на сиденье, распространяя вокруг себя ареол невыразимого, апокалиптического смрада.
Настя ахнула, её лицо исказилось ужасом.
– Ирочка! О, боже! Антон Павлович! Простите! Простите, я сейчас…
Она начала лихорадочно искать салфетки, пакеты, что угодно. Её извинения лились на меня таким же липким потоком, как и содержимое желудка её дочери. Но они уже ничего не могли исправить.
Они не могли спасти мой обблёванный костюм. Они не могли стереть эту вонь, въедающуюся в мои ноздри. Они не могли отменить того факта, что я, Антон Романов, человек, перед которым трепещут советы директоров, сейчас сижу в луже детской блевотины.
Иришка, обессиленная и испуганная, расплакалась.
Это был самый ужасный момент в моей жизни. Хуже, чем провал первой крупной сделки. Хуже, чем любое публичное унижение. Это был полный, тотальный, сокрушительный крах. Крах моей уверенности, моей харизмы, моего обаяния.
Стюардесса, привлечённая плачем и, вероятно, запахом, поспешила к нам с охапкой салфеток и водой. Её профессионально-сочувствующая улыбка была для меня последней каплей.
Я молча встал. Медленно, как зомби, стараясь не размазать эту гадость ещё больше. Я посмотрел на Настю. Она смотрела на меня с таким отчаянием и виной, что, казалось, вот-вот сама расплачется.
– Я… в туалет, – хрипло произнёс я, чувствуя, что меня самого замутило, и, не глядя ни на кого, побрёл к уборной, оставляя за собой след из капель и всеобщего сочувствия.
Заперевшись в крошечном помещении, я посмотрел на себя в зеркало. На моём лице было выражение человека, который видел дно самого ада. Мой костюм был безнадёжно испорчен. Мои планы уничтожены. Моё достоинство растоптано.
Глядя на своё жалкое отражение, я не чувствовал злости. Я чувствовал лишь глухую, всепоглощающую пустоту. И одно-единственное, кристально ясное осознание: романтический курорт с Анастасией Беловой официально отменялся. Теперь это была миссия по выживанию.
И главный враг был не её сопротивление, а её шестилетняя дочь с нестабильным вестибулярным аппаратом.
8. Антон
В туалете самолёта я устроил импровизированную химчистку. Потратил полтора рулона бумажных полотенец, полбутылки жидкого мыла и все запасы своего душевного спокойствия, пытаясь оттереть с одежды следы катастрофы.
Результат был плачевным. Брюки и пиджак приобрели вид помойной ветоши, отчаянно пытающейся выглядеть прилично. Влажные, мятые, с разводами и, самое главное, все ещё источающие тот самый сладковато-кислый, пронзительный аромат детской рвоты.
Я дышал ртом, но казалось, что эта вонь проникала прямо через поры кожи, въедаясь в самое нутро. Каждый раз, когда я ловил этот запах, перед глазами вставала та самая ужасная секунда: маленькое, позеленевшее личико и фонтан…
О, боже!
Выйти из туалета было подобно подвигу. Я прошёл до своего кресла, стараясь не смотреть ни на кого, особенно на Настю. Я чувствовал на себе её полный сочувствия и ужаса взгляд. Я сел, откинулся на спинку и закрыл глаза, изображая сон. На самом деле я просто не мог вынести реальности. Весь оставшийся путь я провёл в состоянии отстранённости, пытаясь силой мысли отделить своё «я» от того вонючего тела, что сидело в кресле.
Когда самолёт, наконец, приземлился в Минеральных Водах, и мы пошли за багажом, я чувствовал себя прокажённым. Люди инстинктивно отодвигались, улавливая шлейф моей беды. Я видел, как Настя пыталась заслонить меня от дочери, как будто я был заразен. Иришка, благо, пришла в себя и теперь смотрела на меня с робким любопытством, как на раненого зверя.
Потом я разозлился. Пошли к чёрту эти зеваки! Да плевать на всех. Я Антон Романов, и мне нет дела до чьих-то взглядов и обсуждений. Ни разу не видели, как детей тошнит?
И не такие метели в харю летели!
Так что тьфу на них на всех. Главное, что малышку больше не тошнило. Переволновалась чутка, с кем не бывает?