3

Я застываю на месте, будто меня парализовало. Воздух вышибает из легких, а в висках стучит адреналин, горький и острый. Я вижу каждую пору на его воспаленной коже, каждый жесткий волосок на его жирных бедрах, раздавивших кожаное кресло. Это непристойно, омерзительно и… опасно.

– Нравится, сучка? – хрипит он, его глаза мутные от алкоголя и похоти. – Иди ко мне… Помоги дяде. Или хочешь, чтобы я сам тебя взял?

Его пальцы сжимаются вокруг члена, движения становятся быстрее, настырнее. Он смотрит на меня как на вещь. И я понимаю, что мое молчание и вежливость он воспринимает как согласие. Сейчас он действительно может попытаться что-то сделать.

Я делаю шаг назад, моя рука инстинктивно тянется к брелочку с тревожной кнопкой, но я останавливаю себя. Скандал с депутатом? Моя карьера закончится, не успев начаться. Антон прав. Надо терпеть. Но как?

– Прикройтесь. Немедленно, – говорю я сквозь стиснутые зубы. Мой голос дрожит от ярости и унижения. Внутри все клокочет. – Или я вызову охрану.

– Вызывай, вызывай, детка… Посмотрим, кто кого… – он усмехается, и его рука движется еще наглее. Его дыхание сбивается, на лбу выступает испарина, не только от возбуждения. Лицо багровеет. – У меня все под контролем, не ссы… А ты у меня отсосешь, как следует… Я тебе хорошо заплачу, не переживай…

Он тяжело дышит, и вдруг его глаза округляются. Рука замирает. Губы синеют. Он издает странный, прерывистый звук, будто рыба, выброшенная на берег, и вдруг его тело обмякает. Голова безвольно падает на грудь, а та самая мерзкая, налитая кровью плоть быстро опадает, становясь жалкой и беспомощной.

О Боже мой!

Оцепенение длится долю секунды. Потом включаются инстинкты и моя выучка. Я уже не размышляю, я действую.

Чётко и по инструкции.

– Света! Немедленно ко мне! – мой крик разрывает тишину салона бизнес-класса.

Я уже на коленях рядом с ним, пальцы ищут пульс на его запястье. Ничего. Холодная, липкая кожа.

Света подлетает, ее глаза становятся огромными, как деве тарелки.

– Что случилось? О боже…

– Сердечный приступ! Немедленно неси аптечку и дефибриллятор! Антон, свяжись с кабиной пилотов, объяви тревогу, нужна экстренная посадка! – мой голос властный, твердый, вопреки тому, что внутри все превратилось в ледышку.

Я стаскиваю тяжеленное тело на пол, запрокидываю его голову, очищаю дыхательные пути. От его рта пахнет коньяком и чем-то кислым. Я делаю искусственное дыхание. Губы прикасаются к его холодным, синеватым губам. Меня тошнит, но я заставляю себя считать ритм: тридцать надавливаний, два вдоха. Его массивная грудина с хрустом поддается под моими ладонями.

Света возвращается с аптечкой. Я почти вырываю у нее автоматический дефибриллятор. Руки дрожат. Со стороны доносится испуганный шепот пассажиров из эконома, которых, похоже, уже успел предупредить Антон.

Разрываю на нем рубашку, машинально отмечаю про себя, что это дорогой итальянский бренд. Прилепляю электроды на его безжизненную, обвисшую грудь. Аппарат гудит, анализируя ритм.

«Нет ритма. Разряд показан».

– Отходите! – кричу я и нажимаю кнопку.

Тело Филимонова бьется конвульсией на полу, как рыба на сковороде. Пахнет паленым. Горелой кожей. Снова проверяю пульс. Ничего.

– Снова! – командую я себе, и снова делаю искусственное дыхание, потом снова разряд.

Вторая судорога. И вдруг – слабый, прерывистый, но стук под моими пальцами. Есть!

Он делает хриплый, свистящий вдох. Глаза закатываются. Но сердце бьется. Слабый, аритмичный ритм, но бьется.

Я почти падаю от напряжения, опираясь о кресло. Только сейчас замечаю, что вся вспотела, а моя безупречная блузка прилипла к спине.

В этот момент распахивается дверь в кабину пилотов. На пороге – Роман. Его взгляд мгновенно оценивает ситуацию: разорванная рубашка, оголенный торс депутата, валяющиеся на полу упаковки от медикаментов, я – на коленях, вся взволнованная, с лихорадочным блеском в глазах.

– Докладывайте ситуацию, – его голос не крик, но он режет воздух, как лезвие. В нем нет ни паники, ни суеты. Только абсолютная концентрация.

– Пассажир, сердечный приступ. Остановка сердца. Проведена успешная реанимация с применением дефибриллятора. Сейчас пульс слабый, дыхание поверхностное, – выдаю я сухие, четкие фразы, как на экзамене.

Его взгляд на мне – быстрый, но я ловлю в нем что-то новое. Не просто профессиональную оценку. Одобрение. Возможно, даже восхищение.

– Молодец, Жанна. Держать ситуацию под контролем. Иду запрашивать экстренную посадку в ближайшем аэропорту. Готовьте его к эвакуации.

Он разворачивается и исчезает в кабине. Его присутствие, длившееся не более минуты, оставляет после себя странное чувство – я больше не одна. Есть кто-то, кто взял на себя главное решение.

Следующие минуты сливаются в сумасшедший водоворот. Под моим руководством мы с Светой и подбежавшим Антоном фиксируем Филимонова на носилках, накрываем одеялом, я продолжаю мониторить его пульс. По салону звучит спокойный, уверенный голос Романа, объявляющего о вынужденной посадке по медицинским показаниям.

Я не слышу страха в его голосе. Только силу. И эта сила меня захватывает, заставляет сердце биться чаще уже по другой причине. Смешивается все: отвращение к тому, что произошло, дикий стресс от реанимации и этот… этот резкий, неконтролируемый интерес к человеку за штурвалом.

Влечение.

Посадка – это нечто феноменальное. Не чувствуется ни толчков, ни вибрации. Лишь едва уловимое прикосновение шасси к бетону и нарастающий рев реверса двигателей. Он посадил огромную машину с больным пассажиром на борту мягко, как перышко.

Когда самолет замирает у терминала и к нему подкатывает бригада скорой, последние силы покидают меня. Я прислоняюсь к стенке, позволяя медикам забрать Филимонова. Ко мне подходит Света.

– Ты… это просто что-то нереальное. Ты спасла ему жизнь. После того, что он вытворял… Я бы, наверное, растерялась.

Я просто мотаю головой, не в силах говорить. Да, спасла. Он, конечно, скотина, но всё-таки он – человек.

Дальше – протоколы, объяснения, благодарность начальства. Нас, экипаж, на два дня задерживают в городе – разбираться с формальностями. Вечером мы заселяемся в приличный аэропортовский отель. У меня отдельный номер. Я уже почти валюсь с ног, мечтая о горячем душе и одиночестве, когда подхожу к лифту.

И он там. Роман.

Он уже переоделся в простые темные джинсы и футболку, обтягивающую его мощный торс и плечи. От него пахнет свежим душем и чем-то бодрящим, мужским.

– Этаж? – спокойно спрашивает он, нажимая кнопку.

– Четвертый, – выдавливаю я.

– Удивительное совпадение. У меня тоже.

Лифт трогается. Небольшое замкнутое пространство вдруг наполняется его присутствием. Я чувствую исходящее от него тепло, слышу его спокойное дыхание. Вспоминаю его сегодня у руля, его властный голос, его взгляд на мне. Мое тело, изможденное стрессом, вдруг предательски оживает. По коже бегут мурашки. Между ног возникает теплая, пульсирующая тяжесть. Это безумие. После такого дня.

Он поворачивается ко мне. Его синие глаза в полумраке кабины кажутся почти черными.

– Сегодня ты была великолепна, Жанна. Немногие смогли бы сохранить самообладание. Особенно после… всего, – он мягко намекает, и я понимаю, что он в курсе деталей.

Возможно, Антон или Света что-то сказали.

– Я просто делала свою работу, – глупо отвечаю я, глядя на его мягкие губы.

Мой взгляд предательски возвращается к ним, словно это – самая желанная и сладкая точка на его лице.

– Ты сделала больше, чем просто работу. Ты приняла верное решение в условиях цейтнота. Это дорогого стоит.

Лифт останавливается. Четвертый этаж. Дверь открывается. Мы выходим в полутемный тихий коридор. И замираем.

Мой номер – 407. Его – 409. Соседи.

Он останавливается у своей двери, проводит ключ-картой. Щелчок звучит оглушительно громко в тишине.

– Спокойной ночи, Жанна, – говорит он, и его голос сейчас низкий, бархатный, совсем не такой, как в рабочей обстановке.

– Спокойной ночи, Роман, – и мой голос звучит глухо, чуть хрипло.

Он задерживается на секунду, его взгляд скользит по моему лицу, опускается на губы, на шею, на налитую тяжестью грудь, и снова возвращается к моим глазам. В этом взгляде – вопрос. Приглашение. Молчаливое, но от этого еще более мощное.

В воздухе висит невысказанное напряжение. Горячее, густое. Еще мгновение – и я готова забыть все на свете. Сделать шаг. Прикоснуться. Пригласить его.

Но я слишком уставшая. Слишком перегруженная. И слишком напуганная этой внезапной, всепоглощающей волной желания, которое смывает всю усталость и весь стресс, оставляя только голод.

Я отвожу глаза первой, с трудом открываю свою дверь и захожу в номер, не оглядываясь. Дверь закрывается за мной с тихим щелчком.

Я прислоняюсь к ней спиной, сердце колотится как сумасшедшее. Я слышу, как через стену включается вода в душевой его номера. Я закрываю глаза и представляю себе… Струи прозрачной воды, стекающие по его широкой спине, по рельефу пресса, по сильным рукам, державшим сегодня штурвал…

Тепло между моих ног превращается во влажный, навязчивый пульс. Я провожаю ладонью по животу, под юбкой, чувствуя, как кружева моих трусиков уже промокли.

Он там. За стенкой. И он хочет меня. Я это видела. Чувствовала.

А я хочу его. Безумно. До дрожи в коленях.

Я уже готова сама пойти и постучаться в его номер, наплевав на все приличия, на то, что он – мой босс.

Но в мою дверь вдруг раздаётся стук…

4

Стук повторяется – тихий, но уверенный. Не громкий, не требовательный, а именно такой, как сейчас стучит моё сердечко – ровно, но с напряжением. Я замираю. Стена между нами словно раскалилась, я буквально ощущаю это своей кожей. Я знаю, что он там. Перед глазами всё плывёт.

Я подхожу к двери на цыпочках, не издавая ни звука, не в силах сдерживать дрожь в руках. Заглядываю в глазок. Его лицо – спокойное, но в глазах пылает бешеное пламя. Он смотрит словно сквозь дверь, будто знает, что я сейчас здесь, в десяти сантиметрах от него, за полотном гостиничной двери…

Открываю.

– Роман… – шепчу я, и голос мой срывается на слабый хрип.

Он не отвечает. Просто смотрит. Его взгляд скользит по моему лицу, по моим губам, по груди, где соски предательски затвердели под тонкой блузкой. Он замечает это. Его губы слегка изгибаются в уголках – едва заметная, почти хищная улыбка.

– Можно войти? – спрашивает он низким, чуть хриплым голосом.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова. Он переступает порог. Дверь за ним закрывается сама собой – или это я её закрываю? Я уже ничего не помню.

Я так волнуюсь, словно это – мой первый мужчина в жизни…

Комната погружена в полумрак. Одинокий ночник на тумбочке бросает тёплый свет на кровать. Роман стоит посреди комнаты, и я понимаю, что он выше, чем мне казалось. Шире. Сильнее. Его плечи кажутся такими, что могут защитить и закрыть меня от всего мира. Или, наоборот, если будет нужно, разрушить его.

– Ты вся дрожишь, – говорит он, и его голос звучит почти нежно.