Похоже, я попала 4 (страница 7)
Мир качнулся. Я уставилась на него во все глаза, не в силах произнести ни слова. Он… слышит? Он слышит Шишка? Но как? Этого же не может быть! Шишок – это часть меня, мой внутренний голос, моя личная шиза, если хотите! Его никто не может слышать!
«Он… он меня слышит? – наконец подал признаки жизни Шишок. Его мысленный голос был не громче писка комара. В нём смешались шок, ужас и крайняя степень изумления. – Этот хмурый волчара… слышит меня? Но… как?! Я же нематериален! Я – плод твоего воображения! Или нет?.. Ната, у меня экзистенциальный кризис! Кто я?!»
– Ты… ты его слышишь? – пролепетала я, ткнув пальцем в собственную голову.
Иван кивнул.
– Не всегда. Началось после Медовухи, когда ты меня лечила. Сначала просто шум в голове, как будто кто-то плохо говорил или с рукой рот зажал. А сейчас… – он снова бросил быстрый взгляд на мою макушку. – Сейчас я слышу его почти так же отчётливо, как тебя. Особенно когда он паникует. А паникует он, кажется, постоянно.
Я сидела, оглушённая этим открытием. Моя сила. Моя «живая» сила, которой я латала его раны, кажется создала между нами какую-то связь, протянула невидимую ниточку. И по этой ниточке, как по телеграфу, теперь передавались вопли моего фамильяра.
– А…, а меня? Мои мысли ты тоже слышишь? – с ужасом спросила я, лихорадочно пытаясь вспомнить всё, о чём я думала в его присутствии. Неужели он знает, что я думаю о его плечах или о том, какой он молчаливый и надёжный? Щёки вспыхнули.
К моему огромному облегчению, он покачал головой.
– Нет. Твои – нет. Только когда тебе очень больно или очень страшно. Тогда чувствую. Как волну. А этот… – он снова кивнул на мою голову, – этот орёт без умолку.
В моей голове снова воцарилась тишина. Шишок, кажется, упал в обморок от потрясения.
Осознание обрушилось на меня, как тот камнепад в пещере. Я смотрела на Ивана, и он больше не казался мне просто союзником или случайным спутником. Он стал… ближе. Он знал мою самую странную и сокровенную тайну. Он слышал моего невидимого друга.
И это почему-то не пугало. Наоборот. Впервые за всё время нашего путишествия в этом мире я почувствовала, что я не совсем одна со своим безумием.
Иван, заметив, как я на него смотрю, неловко кашлянул и отвёл взгляд.
– Ты не бойся. Он хоть и болтливый, но иногда дельные вещи говорит. Про пирожки, например.
Я не выдержала и рассмеялась. Тихо, слабо, почти беззвучно, но это был настоящий смех. Смех сквозь слёзы усталости и облегчения. Иван посмотрел на меня, и в уголках его суровых губ тоже промелькнула тень улыбки.
Мы сидели в тишине под нависшей скалой, слушая, как дождь барабанит по камням. Наш странный союз только что стал ещё более странным. И, кажется, намного крепче. Моя сила не только ломала проклятья и заживляла раны. Она связывала. И эта мысль согревала лучше любого костра.
* * *
Мы сидели у крошечного, едва чадящего костерка. Я с огромным трудом развела его из сырых веток, и теперь он больше дымил, чем грел. Но хоть что-то. Огонёк отгонял совсем уж беспросветный мрак и давал глазам точку, в которую можно было упереться взглядом, чтобы не сойти с ума от окружающей темноты. Дождь наконец-то перестал, но с мокрых еловых лап всё равно монотонно капало: кап-кап-кап. Этот звук только подчёркивал звенящую тишину, которая навалилась на нас после суматошного побега.
Иван молча протянул мне флягу. Я сделала пару глотков. Вода была ледяной, с привкусом металла, но она помогла промочить пересохшее от пыли и горечи горло. Я вернула флягу. Он пил жадно, и я видела, как дёргается кадык на его шее. Рана на плече, которую я кое-как промыла и перевязала последним чистым куском ткани, явно болела. Яд механических тварей был не смертельным, но он вытягивал силы, как и проклятье, которое всё ещё сидело в его крови, делая его слабее.
– Ну и что теперь? – спросила я, просто чтобы нарушить это гнетущее молчание. Вопрос повис в сыром воздухе, тяжёлый и беспомощный. Куда идти? Что делать? Мы провалили всё, что только можно. Нас обвели вокруг пальца, как детей, заманили в ловушку и чуть не похоронили заживо.
– Найти этого Добрыню, – глухо прорычал Иван, и в его голосе было столько ярости, что я невольно поёжилась. – И оторвать ему его сияющую башку.
«Полностью поддерживаю! – тут же пискнул в моей голове Шишок. Он, кажется, пришёл в себя после пережитого ужаса и теперь сидел у меня на плече, пытаясь распушить свои отсыревшие чешуйки. – А потом выпотрошить его карманы! У таких блестящих героев наверняка припрятаны вяленое мясо и орешки в меду! Это будет справедливая компенсация за моральный ущерб и испорченную причёску!»
Иван поморщился и потёр висок, будто у него и впрямь разболелась голова от фамильяра, которого он теперь слышал.
– Даже сейчас он не замолкает, – пробормотал он себе под нос.
Я горько усмехнулась. Да, к этому новому обстоятельству нам всем ещё предстояло привыкнуть.
– Дело не в Добрыне, – сказала я, качая головой. – Он просто… кукла. Красивая приманка. Он отвлёк нас. Зачем? Чтобы мы не мешали настоящему злодею, Громобою.
– Значит, план не меняется, – упрямо повторил Иван, глядя на меня исподлобья. – Найти гору. Найти Горыныча. Убить.
– Нет! – я почти выкрикнула это слово, и оно прозвучало слишком громко в ночном лесу. – Ты не понимаешь! Мы не можем просто прийти и убить его! Вся эта ловушка… Она была не для того, чтобы нас уничтожить. Она была для того, чтобы мы потеряли время. Чтобы страх в деревнях стал ещё сильнее. Добрыня ведь не просто предатель. Он – часть оружия. Сначала он даёт людям надежду, а потом, когда он исчезнет, а гроза не прекратится, их отчаяние станет в сто раз глубже. Они просто сломаются.
Я вдруг вспомнила слова Яги, сказанные так давно, что казались отрывком из чужого сна. О Равновесии. О том, что нельзя просто вырвать одну нить, не повредив всё полотно. Нельзя лечить болезнь, просто отрубая то, что болит.
– Мы пытаемся драться с грозой, Иван. Понимаешь? Это всё равно что пытаться кулаками разогнать тучи. Бесполезно. Гроза – это не он сам. Это то, что он создаёт. Его сила не в молниях и не в громе, а в том, что чувствуют люди внизу. В их страхе. Он питается этим страхом, как вампир кровью.
Иван хмуро смотрел на меня, пытаясь уловить мою мысль. Для него, воина, всё было просто: есть враг – есть топор. А я тут рассуждаю о каких-то чувствах.
«Она дело говорит, бородатый, – неожиданно серьёзно встрял Шишок. – Это как с орехами. Можно, конечно, пытаться разбить скорлупу головой. Лоб расшибёшь, а толку ноль. Но гораздо умнее найти камень и стукнуть как следует. Нужно бить не по скорлупе, а по самому слабому месту!»
Иван вздрогнул и бросил на меня удивлённый взгляд, будто не мог поверить, что согласен с колючим паникёром в моей голове.
– И что ты предлагаешь? – наконец спросил он с ноткой ехидства. – Вернуться в деревню и раздавать твои травяные отвары от страха?
– Да, – твёрдо ответила я, глядя ему прямо в глаза. – Именно так. Мы не можем победить Громобоя, пока он сидит на своей горе, жирный и довольный, и питается людским ужасом. Мы должны перекрыть ему кислород. Лишить его еды. Мы должны вернуться к людям и заставить их перестать бояться.
Я сама испугалась своих слов. Это звучало как чистое безумие. Как можно приказать людям не бояться, когда над их головами день и ночь гремит гром и сверкают молнии, готовые испепелить их дома?
– Мы дадим им «Зелье Тихого Неба», – продолжила я, лихорадочно соображая на ходу, цепляясь за эту идею, как утопающий за соломинку. – Оно притупит панику, прояснит разум. Но этого мало. Им нужна… надежда. Настоящая, а не фальшивая, как улыбка Добрыни. Им нужно что-то, что заставит их поднять головы и посмотреть на небо без ужаса.
– И что же это? – скептически спросил Иван, подбрасывая в костёр веточку.
Я не знала. Но я чувствовала, что ответ где-то рядом. Что нужно сделать что-то простое, но очень важное. Что-то, что покажет этим забившимся по подвалам людям, что они не одни. Что борьба ещё не проиграна.
– Я не знаю, – честно призналась я, опустив плечи. – Но мы должны попробовать. Мы ударим не по Громобою, а по его тени. По страху. Ослабим его. Заставим его голодать. А когда он ослабнет от голода, вот тогда… – я посмотрела на огромные, сильные руки Ивана, сжимавшие рукоять топора, – вот тогда придёт твоё время.
Он долго молчал, глядя в огонь. Я видела, как в его голове борются привычная прямолинейность воина и новая, чуждая ему логика. Наконец он медленно кивнул.
– Хорошо, ведьма, – сказал он, и в его голосе уже не было насмешки. – Попробуем по-твоему. Попробуем лечить тень. Но если это не сработает, я всё равно пойду на ту гору. И мне будет плевать, сильный он или слабый.
Я кивнула в ответ. Это было справедливо.
У нас появился новый план. Странный, сложный, почти невыполнимый. Мы больше не собирались штурмовать крепость. Мы собирались устроить диверсию в тылу врага – в душах испуганных, отчаявшихся людей. И это, кажется, была самая опасная битва из всех, в которых мне доводилось участвовать.
Глава 7
Мы тащились по лесу уже чёрт знает сколько, и с каждым шагом мой боевой настрой улетучивался, как дым. Ноги гудели, а мокрые ветки то и дело хлестали по лицу. План, который ещё вчера у костра казался таким простым и гениальным, теперь, под этим хмурым небом, выглядел откровенно глупо. Вернуться к людям и дать им надежду. Легко сказать! Где её взять-то, эту надежду? Она же не ягода, в траве не растёт.
– Надежда… – пробормотала я, в очередной раз споткнувшись о корень, похожий на костлявую лапу. – Это же не вещь. Её нельзя потрогать. Людям нужен какой-то знак. Символ!
Иван, шагавший рядом своей медвежьей походкой, только хмыкнул. Всю эту мою болтовню про нематериальное он не воспринимал всерьёз. Для него мир был устроен просто: вот враг, вот топор. Всё остальное – лишние сложности.
«Опять ты за своё? – тут же пропищал в голове Шишок, деловито осматривающий окрестности с моего плеча. – У меня от этих твоих умных слов уже все чешуйки пожухли. И есть хочется! Символ… Хм! А что, это мысль! Например, огромный, блестящий орех! Символ сытости и достатка! Или, ещё лучше, мешочек с золотом! Увидишь такой – и сразу надежда проснётся, я тебе клянусь!»