Пока он зло, остервенело скреб лицо ногтями, девка сама себе кивнула и ответила так важно и серьезно, как умеют только дети:

– Я запомню. Все запомню. Обязательно.

Йотван невольно хохотнул.

– Ну вот тогда еще чего запомни, мелкая. В Книге о Четырех так говорится: Духи Запада покровительствуют земледелию, они – начало всех начал; Южные Духи, что не знают равных в силе и в войне, уберегут все взращенное; Духи Востока учат: путешествуя, найдешь недостающее; а Духи Севера взлелеют тех, чья сила в голове и в ремесле.

– Знаю! – Она заметно оживилась. – Знаю! Мы на плетень в честь них всегда вешали ленты. Зеленые по осени – для урожая. Синие зимой, чтоб дураков не народилось. Потом красные, чтобы погода была добрая. А летом – желтые, чтоб всем хватило сил поля убрать!

Она стала похожа на обычного ребенка – в Лиессе при приюте их, таких вот, – тьма. Йотван прищурился через костер, подумал против воли: ведь у него, быть может, дочь почти что тех же лет. Если жива.

И, может быть, Духи вели его назад не зря.

Место ему не нравилось. Не нравились мостки и берег речки, явственно расчищенный, не нравился вороний грай. Птицы не затихали ни на миг, их крики порой отдалялись и почти что превращались в эхо, а в другой миг разлетались с новой силой, еще яростней, еще остервенелей. Сперва шум раздражал, но время шло, а птиц, казалось, собиралось только больше. Теперь их голоса противно отдавались в голове, и Йотван знал: если так долго стая делит падаль, значит, дело – дрянь.

И все же у мостков они остановились. Девчонке, вымотанной быстрым шагом, надо было подышать, а время близилось к полудню – стоило перекусить.

Над лесом облака сложились в мраморный массив, против какого крик ворон звучал лишь заунывнее и горче, но здесь, над головой двух путников, небо осталось по-лиесски голубым и ясным; солнце грело. В его лучах рябь на реке блестела белизной.

– Чего они орут?..

Девчонка спрашивала больше у самой себя и неприязненно косилась на желтеющие кроны – за ними птиц было не различить; долетал лишь жуткий гвалт, поднятый ими. Мелкая нервничала.

Йотван умылся и, радуясь тому, как ненадолго гаснет зуд, смытый осенним холодом воды, тоже глянул в сторону, откуда летел крик.

Дыма над лесом не было, и стая не вилась. Значит, спустилась ниже и пирует.

Он предпочел бы обойти подальше и не лезть, только сказал бы кто, где обходить. Уйти прочь от реки поостерегся – не найдет потом. Ни лодки, ни моста не отыскалось среди камышей – лишь пара вздутых тел. Поэтому махнул рукой, решил остановиться и дать девке отдохнуть – если уж дальше надо будет убегать, то передышка пригодится. Пусть.

– Морду умой, пока место хорошее, – велел он скупо.

Она не спорила, только покорно опустилась на краю мостков. За это время он достал еще не зачерствевшую краюху – черствую приберег на вечер, для похлебки, – кусочек мерзко пахнущего козой сыра да горсть яблок-дичек – собрали по пути, когда случайно подвернулось дерево, усыпанное ими гуще, чем листвой. Слабый эль^[9] обещал вот-вот испортиться, но, тщательно принюхавшись и чуть лизнув, Йотван решил, что пока все-таки сойдет – что не допьют сейчас, то пустит в суп.

Вороний крик сумел похоронить и плеск воды, и тихие шаги, когда девчонка вяло подошла. Она уселась в гущу уж давно отцветших одуванчиков и привалилась к жерди в основании мостков – впрок отдохнуть. Пока жевала, запивая элем сыр и хлеб, подобрала с земли очередной дубовый лист с чернильными орешками – вот уж покоя они не давали ей.

Йотван из раза в раз смотрел и думал: здесь в этот год их не собрали по весне для Ордена – было не до того, выходит. А ведь богатый на них край – сколько чернил и сколько краски можно было переделать.

– Чего ты их все время подбираешь? – спросил он.

– Смотрю, что там внутри.

– Можно подумать, что-то интересное найдешь. Во всех одно и то же.

Из-за неумолкающего крика птиц ответ он разобрал с трудом. Не то чтоб девка говорила тихо – голос у нее дурной, вечно сливается. То с шелестом листвы, то с шебуршащей в камышах рекой, то вот с вороньим карканьем.

– Мне раньше портить их не разрешали, – после унылого и долгого молчания отозвалась она. – Мы по весне их собирали всей деревней и куда-то отдавали. Матушка по рукам секла, если испорчу…

– Так знамо дело, я бы тоже сек, если бы поздно не было. Теперь, по осени, они уж бесполезные.

– А почему?

– А потому, малявка, что весной их собирают, чтобы краску делать черную. Или чернила. Много народу в черном видела, кроме нас, орденских?

Девчонка наклонила голову и пристально рассматривала плащ. Он пусть и вылинял, пусть и запачкался, а все равно угадывалась еще чернота.

– Не-а, – призналась наконец она.

– Как раз поэтому не видела, что ткани черные не так-то просто получить. Знаешь, как эти плащи делают? Берут черных овец, чью шерсть никто не может продавать раньше, чем Орден заберет свое, красят сначала синей вайдой^[10], а потом, – он поднял расковырянный орешек, – этим. Больше ни из чего такой хорошей краски не выходит. Ни в одной красильне, кроме орденских, ею не красят – слишком редкая и дорогая. Всем остальным эти орешки можно только на чернила пользовать. Понятно?

Она уж было собралась что-то еще спросить, но вдруг лицом переменилась и без слов ему за спину указала. Йотван взглянул – от леса к ним шел человек.

Женщина в красной котте ковыляла чуть неловко – не спотыкалась, не хромала, но шагала скованно, нетвердо. Солнце, стоящее в зените, ослепляло – не разглядеть ее лица.

Йотван встал и взобрался от воды на маленький пригорок.

– Ты кто такая будешь? – крикнул он.

Щурился, напрягал слух, без толку: только невыносимо яркий свет и птичий крик; не разобрать ответ.

– Остановись! – потребовал он громче. – Ближе не подходи!

Женщина не остановилась – все плелась. Если что и сказала – слышно не было.

Йотван взялся за меч – на этот раз широким жестом, показно, чтоб видела. Мало ли, что с нею – больная ли, из ближней ли деревни, кем-то разоренной, тварь ли, человеком притворившаяся? Лишь бы не лезла ближе, дала рассмотреть себя сперва.

Но женщина все шла.

Тогда Йотван меч выхватил. Кем бы ни оказалась, если не боится орденского рыцаря – добра ждать нечего. Он только коротко взглянул на девку – та ничего еще не поняла, но жалась у мостков, больше встревоженная, чем испуганная.

И птицы эти, Духи бы их драли, все не замолкали, орали и орали. Вороний крик, казалось, навсегда застрял в ушах.

И тут вдруг набежала тень. Тонкое облачко – еще только предвестник тянущихся из-за леса туч – едва-едва сумело прикрыть солнце.

Тогда-то Йотван наконец и разглядел: котта не красная – она в крови. Вся, от подола до разорванного ворота.

Он несколько мгновений неспособен был понять, как это так – все видел, только в голову не лезло. Видел, что кровь свежа, еще не начала буреть; видел, что капли то и дело падают, пачкают траву; видел и развороченную шею с перебитыми ключицами. Знал, что с такими ранами уж не живут.

Но женщина все шла.

И тут он выругался. Наконец сообразил.

Сплюнув, он взялся за родную рукоять второй рукой и больше уж не ждал – пошел вперед и почти сразу сделал резкий выпад. Женщина отшатнулась – валко и неловко, но уж слишком быстро, слишком странно – не так бы увернулся человек. Она так и остановилась, в неудобной полунаклоненной позе, замерла – и только голову по-птичьи повернула.

Мертвые глаза не видели, но все-таки она смотрела. Двигала челюстью, как будто бы училась ею пользоваться, слова на языке катала – не сразу вышло с ними совладать.

– Зачем… ты…

– Молчи, тварь!

Йотван опомнился, точно освободился от оков ее дурного взгляда, и опять напал. Но мерзкая неправильность и чуждость интонаций не давали позабыть слова, вороний крик давил на голову, мешал собраться. Удары проходили мимо.

Тварь оказалась верткая и тело берегла. Она не щерилась, не злилась и как будто вовсе позабыла, что такое мимика, – лицо обвисло маской, растерявшей выражение. И только когда кончик меча все же щекотнул тонкую руку, тварь шарахнулась заметнее, будто испуганная, на мгновение задумалась – и припустила прочь.

Йотван, отчаянно ругаясь, бросился за ней – по счастью, бегала она неловко, словно не привыкла еще к двум ногам. Он рубанул ее всем своим весом, сверху вниз, почувствовал, как захрустели кости, – и тут меч застрял.

Женщина не кричала – вообще не издала ни звука, – вместо того летел вороний крик. Только попробовала дернуться и снова побежать, а не сумев, остановилась, будто бы в задумчивости. Дернулась еще пару раз – меч накрепко засел. И лишь тогда она тягуче обернулась.

Лицо ее по-прежнему не выражало ничего, но Йотван все же испугался в этот миг – какое-то чутье сказало ему, что сейчас надо бежать. А тварь сделала шаг назад – так же естественно, как если бы пошла вперед. Меч уперся во что-то, мерзко скрипнул, но поддался – и тело сдвинулось по лезвию. Тварь чуть замешкалась и с хрустом довернула голову. Руки вцепились в плечи Йотвану – не помешало то, как выгнулись суставы.

Он выпустил меч, вырвался и торопливо отшатнулся, выхватил кинжал и принялся колоть тварь: в спину, в бок, куда придется, лишь бы поскорее, пока не опомнилась и не сумела совладать с неловко вывернутыми руками.

Остановился, только когда понял, что страх сбил дыхание. С хрипом шарахнулся.

Тварь чуть шаталась, но стояла. Помешкала – и снова с жутким хрустом повернула шею, чтобы взглянуть на него.

Шум сердца заглушил вороньи крики – птиц Йотвану было почти не слышно. Он тяжело дышал, думал, что предпринять.

И прежде знал, что мерзость эту сложно убивать, но лишь теперь, лицом к лицу и без единого помощника, сумел понять насколько. Он ведь сперва подумал: мелочь, ерунда! Видал ведь на войне подобных, но слепивших себе тело из десятков, если не из сотен мертвецов и много лучше им владеющих; видал и тех, что научились говорить и не давали распознать себя…

Плюнув, он бросился назад, к мосткам, – не ждать же, пока тварь опомнится. Но та как будто только этого ждала – кинулась следом. Йотван порадовался: не придется догонять или искать потом в лесу.

Мельком успел заметить девку – перепуганную, вжавшуюся в жердь. Распахнутые детские глаза с горящей осенью вокруг зрачка смотрелись жутко.

Он подхватил мешок с броней, обрушил на тварь с разворота. Грохот стоял такой, что зазвенело в голове.

Йотван едва не кувыркнулся, чудом выправился и, с натугой приподняв мешок, ударил снова. А после рухнул на него, чтоб тварь точно не встала, и взялся судорожно шарить рукой в горловине. Вытянул шлем и принялся лупить по разметавшимся по сторонам мешка рукам, потом ногам, лишь под конец разбил и голову.

Кровь с мозгом вперемешку разлетелась в стороны, стекала по перекореженному шлему, пропитала ткань мешка. Осколки кости захрустели под ногами, когда Йотван поднялся.

Он не заметил, когда меч из твари выпал. Теперь поторопился отыскать его и пригвоздить поверженное тело. Утер вспотевшее лицо – зря, лишь размазал кровь.

Птицы все каркали за лесом. Ветер приносил вонь мертвечины.

Костер громко трещал, упругий жар бился в лицо и чуть не обжигал. Йотван не отходил и мрачно смотрел в пламя. Борода чесалась.

Малявка снова стала тихой и зашуганной, жалась в сторонке и не лезла под руку, когда он взялся таскать из лесу ветку за веткой. Не спрашивала, когда он натужно свалил тело поверх хвороста и когда поджег. Прятала взгляд, если он на нее смотрел.

Подумав, он с оттяжкой сплюнул под ноги.

Жаль и брони изгаженной, и девки перепуганной, и даже золотистого осеннего пейзажа. Жаль смутного покоя, что исчез без всякого следа.

Жаль – только что поделаешь?