– Я свалю из этого города при первой возможности, – говорила Лайла с интонацией киноактера Джеймса Кэгни, игравшего гангстеров. Она вскидывала подбородок и расправляла плечи, словно утверждая: «Никто мне не указ». Она видела по телику «Ангелов с грязными лицами». В одиннадцать она была без ума от кино. Поздним вечером, когда все засыпали, она тихонько спускалась вниз и смотрела «Полуночное кино на CBS». Любила она и старые черно-белые фильмы из тридцатых, сороковых и пятидесятых, особенно боевики и фильмы с крутыми героинями – Розалинд Расселл, Барбарой Стэнвик, Бетт Дэвис, – но вообще смотрела все подряд. Иногда к ней присоединялся Поло. Она не любила актрис-куколок, появившихся на экранах в конце пятидесятых и в шестидесятых, таких как Сандра Ди и Тьюсдей Уэлд. Считала их ужасными, совсем как Ширли Темпл после Мэй Уэст.

– Тупые как пробка, глупые как овцы. – Она посмотрела на Поло и прищурилась.

– Я бы не судил так строго, – возразил он. – Ты и Клара похожи на них. И Зельда тоже была похожа.

Лайла недоверчиво фыркнула.

– Знаешь, на кого похож Альдо?

Поло закрыл глаза и подумал.

– На Маленького Цезаря из фильма «Маленький Цезарь»?

Лайла покачала головой и засмеялась.

– На Квазимодо из «Горбуна из Нотр-Дама».

Слушая рассказы Лайлы, Джо чувствовал, как у него закипала кровь от возмущения. «Что бы я делал, если бы когда-нибудь встретился с Альдо? Как она только выжила в таких условиях? Кто позволяет так обращаться с детьми?»

– Что с тобой? Все в порядке? – спросила Лайла.

– А у тебя все в порядке? Вот в чем вопрос, – ответил он.

– Я расстроила тебя.

– Я никогда в жизни не был так зол. Альдо просто монстр.

– Он никогда не стоял на моем пути.

– В твоем детстве было хоть что-нибудь хорошее, кроме брата с сестрой?

Лайла улыбнулась, и у Джо дрогнуло сердце.

– Фильмы. Меня спасли фильмы.

* * *

Лайла любила фильмы всю жизнь и, ко всеобщему удивлению, передала свою любовь дочкам. «Моя наследственность, всего-навсего», – сказала она Джо. По крайней мере раз в неделю вечером Лайла звала девочек, и они смотрели вместе по телевизору какой-нибудь старый фильм. Приходя домой с работы, она включала программу ТСМ, Turner Classic Movies, и, обнаружив «классику», будила дочерей. Грейс была в восторге. Звездные Птички подчинялись, но считали ее сумасшедшей.

– Скажи мне, почему мы смотрим фильм в два часа ночи? – спросила в самый первый раз Стелла. – Мы можем взять кассету в прокате.

– Мы можем смотреть фильмы в любое время, когда захотим, – поддержала сестру Ава. – Мы живем в двадцать первом столетии.

Лайла медленно покачала головой.

– Я знаю, что вы смотрите, если вам кажется, что вы выбираете «что-то старое»: «Титаник», «Один дома», «Форрест Гамп», ну, может, «Грязные танцы» или «Назад в будущее». Вы никогда и не слышали о полуночном кино. – Она угощала дочек горячим шоколадом, газированными напитками, попкорном и драже M&M’s с арахисом.

Лайла предлагала Джо присоединиться к ним, но он отказывался.

– Слишком поздно для меня. И вообще, я называю это «ночью девочек». – Он улыбнулся. – Ты ведешь себя почти по-матерински, когда смотришь с ними фильмы.

– Скорее как мисс Джин Броди^[8]. Как наставница. «Прилаживаю старые головы на молодые плечи».

За несколько лет, пока Грейс не уехала в колледж, они посмотрели кучу фильмов. Лайла начинала со своих любимых: «Все о Еве», «Рожденная вчера», «Третий человек», «Бульвар Сансет» и, не надо забывать, хотя это могло так легко случиться, большинство фильмов о девушке-репортере Торчи Блейн^[9]. Стелле и Аве больше всего нравилась Кэтрин Хепберн. «Филадельфийская история», по их мнению, была само совершенство, особенно наряды. Грейс предпочитала Джуди Гарленд, но только не в «Волшебнике страны Оз», а в «Звезда родилась».

– Что тебе нравится в этих фильмах? – спросила как-то Грейс.

– То, что у женщин есть плечи, – ответила Лайла.

– И лица, – добавила Грейс и искоса взглянула на мать.

– Точно.

* * *

Когда Грейс было девять, а Звездным Птичкам четырнадцать и пятнадцать, Лайла взяла дочерей на фильм «Восьмая миля» про рэпера Эминема. И тихонько проплакала весь сеанс. Звездные Птички были в шоке. Они никогда не видели мать плачущей, даже когда смотрели все вместе «Касабланку». Но зато радовались, что Лайла взяла их с собой. Фильм «Восьмая миля» имел рейтинг R – дети до семнадцати лет допускались лишь в сопровождении взрослых. Грейс, сгорая со стыда, плакала вместе с матерью.

– Они сто раз сказали «фак», – заявила Стелла так, чтобы слышала мать.

– А что значит «фак»? – Грейс подтолкнула локтем сестру. – Ну, на самом деле, не только как ругательство.

– Совокупление. Сексуальный контакт, – вмешалась Ава.

Грейс озадаченно заморгала.

– Это когда мужчина и женщина делают ребенка, – пояснила Стелла. – Без ребенка.

Лайла игнорировала их разговор.

– Бунт в шестьдесят восьмом в Детройте, в апреле, после убийства Мартина Лютера Кинга, происходил по соседству со мной. – Она произнесла это своим «мертвым голосом», вытирая глаза. – Я ходила в школу мимо сгоревших домов. Соседний с нами дом тоже кто-то поджег. – Она встала с кресла. – Евреи жили тогда на юге Детройта. Когда туда пришли черные, евреи уехали, произошла повторная сегрегация. – Она высморкалась.

– Почему ты плачешь? – спросила Стелла, схватив мать за плечо.

– Ты ведь не Эминем, – добавила Ада. – Ты не умеешь петь.

Пугающая мысль рикошетом пролетела по их сознанию. У нее нервный срыв, как у Зельды.

Грейс выпалила, стремясь подражать старшим сестрам:

– У тебя нет тату. Ты не рэпер.

– Мимолетная ностальгия. – Лайла вздохнула. – Мне было очень непросто пересечь Восьмую милю.

Стелла и Ава переглянулись. Лайла увидела это.

– Ладно, проехали. Дайте мне прийти в себя. Люди плачут на новых фильмах. И все из-за бьющей по нервам музыки. Она рассчитана на то, чтобы заставить тебя лить слезы, не то что в старых фильмах, где актеры терзают твое сердце. – Она повернулась к Грейс. – А ты почему плакала?

– Мне было неловко за тебя, – ответила Грейс. – Я подумала, что, если мы будем плакать вдвоем, никто не решит, что ты странная.

– А я странная, это точно, – кивнула Лайла. – И ты тоже, детка. – Она одобрительно посмотрела на Грейс. – Но, когда действительность становится странной, странные люди превращаются в нормальных.

На следующее утро, в шестом часу, когда они завтракали вчерашней пиццей, Грейс спросила у матери, как она росла в Детройте, каково это было. Они любили рассвет. Они рано вставали, спали чутким сном и страдали от повторявшихся кошмаров.

– Лучше, чем в Бейруте, – сказала Лайла. – Лучше, чем в Юго-Восточной Азии.

– Тебя грабили когда-нибудь? – спросила Грейс.

– Нет. Местный кодекс чести. Не грабить девчонок, даже членов банды, впрочем, не всегда.

– Когда ты в последний раз видела отца?

– За день до того, как я уехала в колледж. В тот вечер он ударил меня – прощальный подарочек на память.

– Почему?

– Когда речь идет про Альдо, слово «почему» неуместно. Он врезал мне так сильно, что я ударилась о дверь и сломала зуб.

– Он просто так ударил? Ни с того ни с сего?

– Кто ты такая? – рассмеялась Лайла. – Мой биограф?

– Мне хочется знать, что случилось перед тем, как он ударил тебя.

– Я сказала, что видела, как шикса взяла сто долларов из его бумажника. Она и вправду взяла. Конечно, не мое это было дело, но я все-таки не чужая ему.

Грейс раскрыла блокнот, который всегда был при ней, и записала «шикса?». А следом – «тонкая золотая цепочка».

– Почему ты мнешь ее пальцами? – спросила она. Между глотками кофе Лайла теребила на шее цепочку. – У тебя необычные пальцы.

– Правда? – вскинула брови Лайла.

– Да. – Ученица Шпионки Гарриет^[10], Грейс примечала все, что делала Лайла. И записывала в блокнот. Годы спустя она скажет Рут: «Я не столько шпионила за Лайлой, сколько училась быть Лайлой». Тогда Рут смерит ее долгим взглядом и возразит: «По-моему, ты шпионила».

– Она напоминает мне, как я ненавижу моего отца, – сказала Лайла.

– Как ты его ненавидишь? – Грейс подумала, что, может, надо было спросить: «Как ты умеешь ненавидеть кого-то – до луны и обратно?»

– Если бы он стоял рядом с Гитлером и мне бы сказали, что я могу пристрелить только одного из них… – Лайла сложила пальцы пистолетом и прицелилась в часы на стене. – Мне пришлось бы застрелить Гитлера, ясное дело, но я бы разрывалась.

– Он часто тебя бил? Ремнем или так?

– До тринадцати лет он бил меня, пожалуй, раз в неделю – рукой, ремнем, стулом. Потом почти перестал. Из-за Поло. Он все еще жил дома, но вечерами учился и редко ужинал с нами. Он стал большим, сильным и злым. Как-то за ужином Альдо ударил меня за то, что я упомянула Зельду. Поло вскочил с места и врезал ему в челюсть – раз, раз, раз, как боксер. «Ударишь ее хоть раз, – сказал он, – я сделаю из тебя отбивную». После этого Альдо осторожно выбирал подходящие моменты.

– Почему он тебя бил? Ведь ты была самая маленькая. Или он вымещал на тебе злость?

– Когда я была совсем маленькая, он бил меня наравне с остальными, но в семь, восемь, девять лет и в твоем возрасте тоже я доводила его, если он был не в духе, и он отыгрывался на мне, а не на Поло или Кларе. Ему просто нужно было кого-то бить, и я подставлялась. Через некоторое время это вошло у нас с ним в привычку. – Она глотнула кофе. – Поло и Клара боялись его. Они знали его дольше, чем я. Они видели, как он избивал Зельду. По словам Поло, это все равно, что бить крошечного щенка. На ее нежной коже долго не проходили следы побоев. Я не хотела жить в таком же страхе. Лучше уж пусть он ударит меня, чем бояться. Побои рано или поздно прекращаются, а страх никогда не проходит. Надо принимать это и жить дальше. – Лайла поиграла золотой цепочкой. – Надо только не забывать дышать. Сфокусировать внимание на дыхании. Не думай ни о чем, просто дыши. Это поможет тебе пройти через все.

– То, что не убивает тебя, делает тебя сильнее, – заключила Грейс.

Лайла пристально посмотрела на дочку.

– Кто набивает твою голову такой фигней?

– Ницше. Он сошел с ума. Звездные Птички прочитали это в «Цитатах» Бартлетта.

– То, что не убивает тебя, делает тебя злым. Если уж ты хочешь цитировать, цитируй поэзию.

– Ни за что. – Грейс лукаво улыбнулась.

– Озорница. Тебе пора в школу.

Грейс сунула в рот последний кусок пиццы.

– Разве эта цепочка не напоминает тебе о Зельде?

– Я совсем ее не помню. Я была слишком маленькой. – Лайла провела пальцами по цепочке. – Иногда я сомневаюсь, что она была сумасшедшей. Может, ей просто нужно было ходить на работу. Может, она больше не хотела рожать детей. Это было так давно.

– Может, она сбежала, как мать Дайси Тиллерман из романа «Возвращение домой». Она оставила Дайси и других детей на парковке возле молла. У нее был кататонический синдром. – Грейс резко кивнула, словно поставила восклицательный знак.

– Дело о пропавшей матери, – протянула Лайла. – Звучит пугающе.

– Все было очень страшно, но в конце уладилось. А вы когда-нибудь навещали Зельду в дурке?

– Нет. – Лайла покачала головой. – Нам не было дозволено.

– А вы были на ее похоронах?

– Нет. Альдо сообщил нам, что она умерла, когда ее уже похоронили.

– Тебе не кажется это подозрительным? – Грейс вскинула брови. – Ты уверена, что она вправду умерла?

– Уверена. – Лайла кивнула. – Мертва как гвоздь в двери.

Грейс вскочила на ноги и возбужденно затараторила:

– Может, нет? Может, она жила где-то по соседству и наблюдала за вами, но никогда не давала знать, что жива.

– Такое поведение больше подходит волшебнице-крестной, а не матери.

– Амнезия, – сказала Грейс. – Может, у нее была амнезия.

Лайла снова покачала головой.

– Она мертвая.