Чуприков ещё раз кивнул, развернулся и вышел из лавки, громко хлопнув дверью.

А я так и осталась стоять, сжимая в руках пару коробок со сладостями и пребывая ещё в большем шоке, чем прежде.

Куда я вообще попала? И почему в этом странном сне всё так реально?

Глава 4 Любушка

А потом прибежала та самая «наседка», но не одна, а с каким-то старичком, который меня даже не осмотрел, а просто зыркнул исподлобья и заключил, что барышня утомились и надобен покой. Чиркнул на клочке бумаги рецепт для аптекаря и ушёл.

– Клавдя, ты бы её домой-то отвела. Нехорошо твоей хозяйке. Я, было, подумала, она это специально, но теперь вижу, что и правда солнышко её светлую головушку напекло. – Василиса тоже вилась рядом, пока меня активно обмахивали веером. Откуда только взялся? – Она даже Петра Карпыча не узнала, представляешь?

Последнее было сказано шёпотом. Но я прекрасно всё слышала. Можно было и не шушукаться. Ну не узнала и не узнала. Подумаешь! У меня проблемы посерьёзнее. Я вообще-то должна была очнуться в Париже, презентация на носу, а тут какие-то Клавди, Василисы и пара коробок пастилы, которые я из рук так и не выпустила. Обняла их, как родных, да сидела, глядя на перепуганных женщин и ничегошеньки не понимая.

– Идёмте-ка, Любовь Егоровна, домой. Покой вам нужен. А с женихом своим ещё в гляделки наиграетесь после венчания, – обратилась ко мне, как к ребенку моя пухленькая компаньонка. – Сласти забираем, Василисушка?

– Да. Это подарок от хозяина. Забирайте от греха, – махнула рукой работница лавки.

Меня или подарок, она не уточнила. И Клавдия забрала. И меня, и сласти. Кем бы эта женщина ни была, нянечкой ли, компаньонкой ли, со мной она не церемонилась: схватила за руку и потащила за собой, как несмышлёное дитя. Всю дорогу причитала, что ей не поздоровится, что не нужно было поддаваться на уговоры и никуда со мной не идти. Пока торопилась следом за «наседкой», подумала, что девушка, на месте которой я оказалась, какая-то блаженная. Все её за несостоятельную считают, общаются как с недалёкой, хотя и обращаются уважительно, по имени-отчеству.

Мы буквально промчались по торговой площади, свернули на какую-то улицу, по которой вдоль ряда аккуратных ухоженных деревянных домиков дошли прямиком до большого двухэтажного строения – дома купца Миляева, папеньки моего, стало быть.

– Глаша! Марушка! А ну сюда, негодницы! – завопила Клавдия, едва ли не пинками заталкивая меня в сени. – А ну раздели хозяйку да уложили отдыхать. Захворала она. Ванька где? Отправьте его за лекарством!

По её тону и поведению стало ясно, что громкоголосая женщина в доме купца исполняет обязанности управляющей или кого-то в этом роде.

К нам подбежали две молоденькие девушки в простой крестьянской одежде, заохали, подхватили меня под белы рученьки и повели на второй этаж в «светёлку». Забрали, наконец, коробки с пастилой и принялись расшнуровывать корсет, помогать снять платье и расплести причёску. Когда Глаша с Марушкой закончили, меня подвели к гарнитуру, в который оказалось встроено небольшое зеркало. Не во весь рост, конечно, маленькое, едва видно себя по плечи, да и жуть какое тёмное.

В нём-то я и разглядела дочку торговца Миляева Любу. Молодая симпатичная блондинка с большими голубыми глазами, шикарными длинными локонами. Пухленькие алые губки, румяные щёчки, аккуратный прямой носик, длинная шея, чётко очерченные ключицы. Худенькая, но фигуристая. Мне в её возрасте до такого богатства над талией было, как до Китая раком. Лёгкое исподнее платье, в котором я осталась, позволило разглядеть всё, чем оказалась богата Люба: красивые ножки при довольно низком росте, покатые бёдра, тонкая талия, молочно белая кожа – загляденье!

«И чего этот Чуприков нос воротит? Была б на его месте, сгребла бы такую в объятья и побежала в церковь венчаться. Может, она глупенькая или больная какая? Поэтому с ней тут так обращаются?»

– Любушка, радость моя! Что случилось? – в комнату вошёл молодой человек, очень похожий на ту, что смотрела на меня из зеркала.

Его не смутило ни то, что я была не одна, ни то, что не одета. Ведь по меркам того времени, я стояла в одном белье.

Парень отогнал от меня помощниц и обнял так, что аж рёбра затрещали.

– Это он, да? Чуприков? Что он тебе сделал? Ух, я ему задам! Говорил же тебе, что не пара он такой, как ты. Одни беды от него. Хлыщ надушенный, вот он кто! – начал костерить Любиного жениха незнакомец.

– Пётр Егорыч, что же вы в грязной обуви-то? – подала голос, кажется, Маруша.

Тесные объятья разомкнулись, я смогла, наконец, рассмотреть визитёра. По обращению стало ясно, что этот самый Пётр девушке родня. Похож. Брат?

Высокий блондин с вихрастой чёлкой и глубокими ярко-зелеными глазами смотрел обеспокоенно и немного стыдливо. Он и впрямь вошёл в комнату в перепачканных глиной сапогах по колено, отчего на половицах остались грязные следы.

– И то верно. Снять надо было. Не подумал я. Ты уж меня прости, Любушка, что запачкал твоё рукоделие, – Пётр кивнул на тканые коврики на полу. – А Чуприков у меня получит! Так и знай!

– Ничего он мне не сделал, – сказала я, решив заступиться за грубияна, который по сути ни в чём виноват не был. Ничего плохого он Любе не сделал. Ну, хам, да. И что?

– Ага, конечно. Голову тебе задурил, вот что он сделал. А ты, глупенькое чистое создание, попала под влияние этого пижона. Зачем только напросилась к нему в невесты? Столько людей хороших в городе нашем. На тебе любой бы женился с радостью. Но нет! Втемяшился тебе этот Петрушка, – последнее он сказал с такой издёвкой, будто и не носил сам такое же имя, как Чуприков. – Ладно, пойду я. Переодеться надо, а потом встреча у меня. Стало быть, и впрямь солнцем голову напекло?

Я кивнула в надежде на то, что Пётр Егорович уйдёт, а вместе с ним и девушки, чтобы, наконец, остаться в покое и уснуть. Ведь именно это по моему мнению требовалось, чтобы вернуться в моё привычное «здесь и сейчас».

Это помогло. Брат Любушки ушёл, Маруша и Глаша тоже. Я ещё раз посмотрела в зеркало, завидуя красоте купеческой дочки. Вот всё в ней было хорошо. Раздражал только тот факт, что она оказалась блондинкой. Стереотипы о девушках с этим цветом волос въелись и в моё сознание, поэтому я и решила, что Люба глупенькая.

В комнату вошла Клавдия, дала мне какую-то настойку и уложила в постель. Пустырник то был или валерьянка, но меня тут же начало клонить в сон. Стало одновременно и радостно, и грустно. Хотелось уже поскорее вернуться в своё насущное, но в то же время мне стало жаль бедную молоденькую девчонку, которая, по всей видимости, безответно влюбилась в того самого Чуприкова и хитростью навязалась в его невесты. Так и подмывало узнать, что же из этого вышло, но веки отяжелели настолько, что я не могла больше противиться. Пообещала себе погуглить историю семьи Миляевых и Чуприковых после презентации и уснула.

Утром же меня разбудил знакомый мужской голос.

Глава 5 Местная богатенькая дурочка

– Обоснулась, голубушка? – меня кто-то заботливо гладил по голове.

Глаза я открыла, уже понимая, что кома затянулась. Я совершенно точно не вернулась в Париж, ведь обращались ко мне на чистом русском. Более того, я знала кто именно. Думала, что знала.

Перед постелью невестки сидел Карп Фомич Чуприков собственной персоной. И был он не один, а в компании ещё одного довольно возрастного мужчины, который только хмурился и вздыхал. По волосам меня гладил именно он, а не фабрикант.

Натянув одеяло по самый подбородок, я нерешительно кивнула. Хотелось спросить, что именно сотрудник музея пастилы забыл в моём бредовом видении, но я решила скромно промолчать.

– Мне папенька твой сообщил, что ты захворала. Вчера вечером у нас состоялась деловая встреча. Хотел сразу тебя навестить, но час был уже поздний. Вот, пришёл с утра до открытия фабрики тебя проведать, – ответил на вопрос Чуприков-старший.

– Не стоило, Карп Фомич. Мы уж как-нибудь сами нашу Любушку выходим. А вам за ней приглядывать, как в семью примете, – вклинился отец девушки. – Когда, кстати, венчание-то? Уж столько времени прошло, а доченька моя всё в невестах ходит. Вся Коломна знает, за кого она просватана, ассигнации вам переданы, а свадьба так и не сыграна.

Миляев, лысоватый добродушный мужичок невысокого роста, решил напомнить Чуприкову о его обязательствах. Вернее об обязанности его сына жениться на Любе. Значит, не просто так я видела тот разговор в кабинете. Девушка действительно ходила к фабриканту и предлагала ему «активы» папеньки в обмен на заключение брака с молодым человеком, в которого влюбилась. Беру свои слова назад: никакая она не дурочка. Чтобы на такое решиться, нужно быть или безнадёжно влюблённой, или очень смелой и решительной особой.

«Когда бы ни состоялась свадебка, надеюсь, меня к тому времени на месте дочери торговца уже не будет. Я бы за такого, как Чуприков-младший, не пошла ни за что. Хорош, конечно, но больно уж гордый и заносчивый. Ишь! Нос он от невесты воротит. Хотя если у него уже имеется кто-то на примете, а тут Люба с её ассигнациями и отец с приказом жениться… Не стоит, наверное, судить, пока правду не узнаешь».

– Егор Иваныч, не гони ты коней. Обвенчаем молодых. Вот урожай соберем, фабрику на полную мощность выведем и к весне поженим, – заверил Карп Фомич, будто говорил о чем-то обыденном и привычном. Будто по нескольку раз в год сыновей женил направо и налево.

– Ищи дурака, Карп. У тебя тем летом поездка же намечается. Слыхал, тебя в Париж на выставку зовут. Надумал ехать али нет? Коли отправишься, так опять отложится всё. А доченька моя ни спать, ни есть не может. Аппетит потеряла, сохнет на глазах. Поговорил бы ты с сыном, вразумил его. Негоже ему вести себя будто она ему чужая. Сводил бы её в театр или в люди бы вывел. Пара как-никак, – выказал своё недовольство Миляев. – Пётр мой, знаешь ли, очень сестрицу любит. И ситуация эта ему очень не по нраву. Старшую-то дочь мы за месяц замуж выдали, как сосватали, а младшая засиделась, мил человек.

Всё это они обсуждали прямо при мне. Не стесняясь. Будто им было всё равно, что я слушаю и могу что-то возразить. Кхм, не я, конечно, а Люба. А ещё стало ясно, что Егор Иванович больше беспокоится о том, что сын его недоволен, а не о чувствах дочери. Наследник, стало быть, Пётр-то. Любимец.

– Не надумал ещё. Но как надумаю, ты первым узнаешь, – сказал Чуприков, поднимаясь со стула. – Свадьбе быть. Я – человек слова. Ты меня знаешь, Егор. Не был бы в этом уверен, не пошёл бы на сделку с дочкой твоей.

Давление со стороны будущего свата фабриканту не понравилось. Но Миляев был прав, поэтому Чуприкову пришлось заверить его в серьёзности своих намерений.

– Ты поправляйся, Люба. С сыном я поговорю. Сходите куда-нибудь. Развеетесь. Глядишь, и аппетит к тебе вернётся. Ты уж на него не сердись. Сама ведь знаешь, что браки по расчёту – вещь такая. Не все в них счастливы бывают.

Карп Фомич ушёл, а Миляев тяжело вздохнул и взял меня за руку.

– Вот увидишь, Любушка, не будут тебя больше богатенькой дурочкой с Сущёвской называть. Ты у меня умница-разумница. Такой ход придумала! Даже я бы такого не сообразил. Породнимся с Чуприковыми. А там гляди и наши дела в гору пойдут. Петруше торговый дом отпишу, а сам рыбалкой займусь да охотой на старости лет. Не будет голова болеть, что младшенькая моя вековухой останется, – при упоминании любимых занятий у торговца заблестели глаза, а на лице заиграла улыбка.

Мои же подозрения только подтвердились. Никто в городе не хотел свататься к Любаше, даже несмотря на наличие богатого приданого. Просто так дурочкой не прозовут. И неправ был её брат, когда сказал, что на ней любой бы женился. Не было, видимо, желающих, раз Миляев так переживал, что она замуж не выйдет.