Глаше сласти я всё же подарила, только коробочки попросила вернуть, когда угощение будет съедено. Они требовались мне для анализа и доработки. Спросила, дома ли Апполинарий Егорович, на что получила утвердительный ответ. Оказалось, что его посадил под домашний арест наш старший брат.

Стало немного смешно оттого, что самого Купидона оказалось так легко запереть в комнате, но улыбка быстро пропала с моего лица, когда я вспомнила, зачем он мне потребовался.

– А ну выкладывай, вихрастый! Почему это мне нельзя приближаться к Куприянову? Что с ним не так? – начала я с главного, врываясь в комнату младшенького Миляева.

Ап сидел в кресле и читал какую-то книгу, но, увидев меня, тут же насупился и задрал томик так, что его лица стало не видно от слова совсем.

– Ты уже приблизилась. Не поздновато ли интересуешься? – недовольно буркнул он себе под нос.

– Откуда знаешь? Я же не упоминала, что встретила его, – опешила я.

Ведь и правда ничего не успела сказать о случайном столкновении с Куприяновым в лавке.

– А тебе и не надо ничего говорить. Оно и так понятно, – парень вскочил с кресла, откинул книгу в сторону и рванул рубашку за воротник так, что пуговицы отлетели и покатились по полу. – Продолжишь, и станет только хуже. И тогда, Люба, домой ты точно не вернёшься.

Лицо Апа исказила гримаса настоящей неподдельной боли, а я, наконец, увидела, что в груди у него зияет небольшая, но самая настоящая сквозная… дыра.

Глава 12 Не тот кавалер

– Серьёзно? – я обошла Апа вокруг, разглядывая необычное зрелище.

Отверстие и впрямь оказалось сквозным. Я прекрасно видела ткань рубашки, прикрывавшей его спину. Будто парня навылет ядром пробило, но только тело, а не одежду. Дыра дырой, только без крови и прочих анатомических ужасов.

– Похоже на провал в пространстве, если честно. Как ты до сих пор не умер с такой красотой в груди? Вернее с отсутствием части себя, – на полном серьёзе спросила Купидона и только тогда вспомнила, что он не человек.

Раз смог притащить меня в параллельную реальность и запереть тут, пока не доберусь до дверцы этой его «клетки», то, наверное, Ап – бог или что-то в этом роде. Маг как минимум.

– Продолжишь общаться с Куприяновым – умру. Вернее просто перестану существовать в этом измерении. Меня выкинет отсюда, а тебя – нет, – снова насупился парень и сложил руки на груди.

– Так ответь на вопрос уже, наконец. Почему мне нельзя к нему приближаться? Это он с тобой сделал? – не выдержала я, искренне не понимая, в чём дело.

Одни вопросы, а ответов раз-два и обчёлся.

– Нет, не он, – Купидон плюхнулся в кресло и недовольно принялся запахивать рубашку, пуговиц на которой теперь не хватало. – Мог бы рассказать, давно бы это сделал. Но мне, к сожалению, нельзя. Написать тоже не выйдет, пробовал. Поэтому придётся тебе, Люба, самой додуматься.

– Отлично! Хорош бог или кто ты там? Притащил сюда, запер, просишь «то, не знаю что», ставишь условия, а мне догадываться и разбираться самостоятельно, значит? – я упёрла руки в бока.

Ну, каков нахал! Кто так вообще делает? Хоть какие-то бонусы мне должны, в конце концов, полагаться?

– Я – Купидон, Люба, а не всесильный Бог-Творец. Читала же сказки в детстве? Моё дело – чувства. Если они есть, я набираюсь сил, если нет, слабею и исчезаю из реальности, в которой появился, чтобы нужная пара заключила союз.

– Так бы и сказал. А то я уже подумала, что Куприянов – какой-нибудь дьявол-искуситель или сверхсильный бог номер два, который ставит тебе палки в колёса, – выдала я, но по тому, как Ап скривился, поняла, что догадка моя не так уж абсурдна.

– Слушай меня внимательно, Люба. А то я говорю, но в твои ушки попадает не то, что должно. Будто нужная информация обтекает тебя и улетает в какую-то чёрную дыру, – вздохнул парень, потирая переносицу. – Ключевые слова: чувства, нужная пара и союз. Повтори.

– Чувства, нужная пара и союз, – выполнила я указание Купидона. – Союз! Ну конечно. Ты что-то там говорил про то, что Люба должна выйти замуж и добраться до Парижа, – меня осенило.

– Нет же! Во Францию нужно тебе, а не ей, – Ап вскочил с места и неожиданно ткнул меня в плечо пальцем. Больно.

– А тебе? Что нужно тебе, нахал ты блондинистый? – потирая место тычка и злясь на парня, зашипела я.

– Союз! Мне необходим со-юз! Понимаешь?

– Иными словами брак, – съязвила я.

– Называй, как хочешь.

– Ладно. Поняла, не дурочка. Мне уже далеко за двадцать, – зачем-то уточнила я. – Кста-а-а-а-ти, а сколько лет Миляевой? Она хоть совершеннолетняя?

– Да. Ей восемнадцать лет. С половиной.

– И как давно она вздыхает по Чуприкову? – поинтересовалась тем, что волновало меня уже не первый день.

– Давно. Уже несколько лет, – выпалил Купидон.

– Так чего ж ты заменил её на меня, если тебе нужно, чтобы она замуж за Петрушку вышла? Лучше неё кандидатуры не сыскать. Втрескалась по уши, сама договорилась с будущим свёкром о свадьбе. Пробивная девчонка. Не удивилась бы, если бы она целую фабрику прославила бы на всю Российскую империю, – меня понесло.

– Она бы не прославила! – неожиданно резко ответил мне Ап и замер, давая понять, что вот она, настоящая «ключевая фраза», которую сам он сказать мне не мог.

В комнате воцарилась полнейшая тишина. Мы с Купидоном просто молча смотрели друг на друга: он – словно молнией поражЁнный, не в состоянии даже пошевелиться, я – делая выводы из услышанного.

Теперь всё встало на свои места. Брак – лишь прикрытие. На самом деле Апу нужно было, чтобы фабрика Чуприковых стала известной на всю страну. И случится это после того, как Пётр отвезёт свою пастилу на выставку в Париж и получит там не только всероссийское, но и международное признание. Ведь только тогда его мануфактура начнёт набирать обороты.

– Союз ведь может быть и деловым, – сказала, наконец, я, нарушая молчание.

Ап ничего не ответил. Только отмер и снова принялся тереть переносицу. На нервах, видимо.

– С дыркой этой как теперь быть? Ты ведь пока не умираешь? Или оно теперь само дальше поползёт? – хотелось понимать, сколько времени в моём распоряжении, и не останусь ли я в «клетке» одна в самый неподходящий момент.

– Никак. Если выберешь правильного кавалера на званом вечере «нашего папеньки», она исчезнет без следа. И всё пойдёт, как следует, – снова запахнул рубашку на груди Купидон, будто ему стало вдруг холодно.

– Если это всё, что требуется, то считай, что дело сделано, – махнула я рукой и вышла из комнаты.

Ох, и разозлил же меня этот белокурый. Хотя и напугал не на шутку. Не каждый день видишь сквозные отверстия в людях. Живых. Ну, или не совсем людях.

К себе вернулась с жуткой головной болью. Мысли путались. И я сделала то, что всегда помогало мне в сложных ситуациях: взяла лист бумаги, перо и стала чертить схемы. Просто геометрические фигуры без слов. Каждая обозначала какое-то пережитое мной на данный момент в этом месте событие. В углах галочками отмечала ключевых персонажей, точками – второстепенных. И вышло так, что в самом центре оказалась я сама, и куда бы ни вела пером, линии приводили меня к одной и той же галочке. Той, которой я обозначила одного из кавалеров Любы.

Следующие несколько дней прошли в подготовке к приёму. Но меня это почти не касалось. Все обитатели дома торговца галантереей Миляева, казалось, просто забыли о существовании его дочери. Заходили ко мне только позвать к обеду или ужину или помочь умыться и одеться. Я гуляла по саду за домом, пару раз выбралась на площадь и к торговым рядам, но так и не встретила там того, кого хотела.

Ап заперся у себя и не показывал носа. Егор Иванович, в компании которого я каждый день проводила завтрак, обмолвился, что младшенького готовят в военное училище. Мол, парню пора за ум взяться и начать уже, наконец, взрослеть. И посадили его под длительный домашний арест готовиться к вступительным, которые «уже на носу».

Скучно было до жути. Настолько, что даже неприятные намёки старшего брата и его постоянное упоминание Ивана Куприянова перестали раздражать.

Разбавить безнадёгу и монотонность ожидания дня икс помогало только любимое дело – дизайн. Глаша принесла мне опустошённые коробочки из-под пастилы, и я принялась за работу. Раздобыла линейки и циркуль, карандаши и тушь. Набросков нарисовала немерено. Всяких разных. По большей части основывавшихся на цветастом дизайне Куприяновых. Но ничто не грело душу, не лежало у меня к ним сердце и всё тут.

Пришлось ещё раз наведаться за сладостями, чтобы дать мозгу пищу для размышлений и побаловать себя медовым лакомством. Странно, но за все эти дни я так и не попробовала подаренную синеглазым красавцем пастилу. Просто не хотелось. А когда пришла на площадь, ноги сами понесли меня… не в его лавку.

Глава 13 Ленточек побольше

Он стоял за прилавком совсем один. Пётр Чуприков. В простой одежде, не в уже привычном глазу дорогом костюме и бабочке или шейном платке, а в обычных тёмных штанах, льняной рубашке, застёгнутой не до самого верха, и фартуке разнорабочего лавки. Кажется, под ним прятался жилет из холщевины или какой-то совсем простой ткани, но откровенно пялиться, разглядывая, так ли это, я не стала.

– Любовь Егоровна? – на красивом лице наследника фабрики отразилось искреннее удивление. Не ждал, стало быть.

Хотя я и сама не собиралась именно в эту торговую точку. Но почему-то пришла.

– Д-до-брого дня, Пётр Карпович, – я так и замерла у порога, не решаясь пройти дальше. – А где… – напрочь забыла имя работницы, которую встретила тут в день своего появления в этом мире.

– Домой убежала. Ребенок захворал. Лекарство нужно дать, – тут же ответил на ещё не заданный вопрос мужчина.

Я же поймала себя на мысли, что лёгкая небритость Петра смотрится куда приятнее, чем густая борода Куприянова.

– Что же? Подменить её больше некому? Я думала, хозяева таким не занимаются, – я настолько растерялась, что не соображала, что несу.

Мы с ним словно ролями поменялись. Я язвила, а он просто отвечал на вопросы и не обращал внимания на мои шпильки.

– Так я здесь и не хозяин, – спокойно, без какого-либо сарказма сказал Чуприков, вытирая перепачканные в сахарной пудре руки о махровое полотенце. – Управляющий – да. Инспектор – бывает порой. Но фабрика не моя, а моего отца. Так что, я, можно сказать, разнорабочий, способный подменить любого, если потребуется. В том, чтобы стоять за прилавком, нет ничего зазорного. За пастилой пришли? – вежливо поинтересовался Пётр, а я чуть не подавилась.

Настолько разительной казалась перемена, что я усомнилась: Петруша ли вообще передо мной. Или его Ап тоже кем-то заменил, пока я над эскизами корпела?

– Даже хорошо, что мы встретились, – затараторила, так как неожиданно вспомнила о нашем уговоре относительно подаренного «женихом» исподнего.

К слову, пару комплектов мне доставили уже на следующий день после заказа, и те пришлись как раз по размеру. Носила я их попеременно, радуясь, что избавилась от размахаек-панталонов, но периодически всё же подумывала о том, как буду выполнять обещание, данное Чуприкову.

Вот и теперь щёки сами налились румянцем, да и нужно было успеть, пока Чуприков не начал кривиться от моих слов и снова строить из себя сноба.

– Я к вам, Пётр Карпович, с жалобой. Где тут у вас жалобная книга?

Подошла к прилавку, шлёпнула ладонью по одной из коробок с готовой к продаже пастилой.

– Вам нехорошо? Вы странно себя ведёте, – Чуприков заинтересовался, но не тем, на что я собралась жаловаться, а моим состоянием здоровья.

Так и подмывало сказать, что он тоже ведёт себя не так, как прежде, но я сдержалась.

– Меня, конечно, прозвали дурочкой с Сущёвской, но, уверяю вас, никакая я не блаженная и провалами в памяти не страдаю, – начала уверенно, наблюдая за тем, как меняется выражение лица Петруши.

Симпатичный, зараза. А мимика какая! Живая, неподдельная. Совсем не такая, как у Куприянова. Да и помоложе Ивана, кажется.