– Да. Я кое-кого встретила. Несколько лет назад. Мы много времени проводили вместе – он часто мне помогал и очень хорошо относился. С теплом, понимаешь? Как к нормальному человеку, а не к сосуду с Благодатью. И тогда я была… Не такой, как сейчас.

Так, даже начало этого рассказа мне уже не нравилось.

– Что случилось? – повторил вопрос я.

– Да все как в романах, что читают глупые курицы в оборках, – горько усмехнулась Грасс. – Я влюбилась в простолюдина. Хороший парень. Толковый, умный – поверь, гораздо умнее многих, которые родились с золотой ложкой в заднице. Сын одного из слуг. Вырос в нашем доме, окончил колледж с медалью и Золотым дипломом. Потом служил одним из секретарей у моего отца. Но среди всех его достоинств не было главного.

– Благодати, – выдохнул я.

– Именно.

– И вам не позволили быть вместе.

– Я знала, что не позволят. У моих родителей были на меня такие матримониальные планы… Едва мне исполнилось четырнадцать, уже пошли разговоры, за кого меня выдать, чтобы получить потомство с интересной силой. Хотели сосватать за кого-нибудь из мощных артефакторов, чтобы укрепить кровь и заполучить связи…

Она говорила это с таким презрением, что я не смел вставить и слова. И в каждой фразе, что произносила Аня, не было ничего, кроме боли, злости и горя.

– В общем, у нас с тем парнем завязался роман, – вздохнула она. – Тайные свидания, мечты о совместном будущем… До самого постыдного так и не дошло, хотя, честно тебе скажу, я была готова и на это. Любовь – она такая… Но о наших отношениях прознали.

Я мрачно улыбнулся.

– Дай угадаю. Дальше был большой скандал, тебя заперли, а твоего возлюбленного отослали подальше?

– Если бы, – усмехнулась Грасс и потушила окурок о сугроб. – Узнали. Скандал был. Меня действительно заперли, но я нашла возможность сбежать.

Ну, прямо Наташа Ростова. Только у Толстого вроде та история тоже как-то не особо хорошо закончилась.

– И сколько тебе было?

– Семнадцать. Только исполнилось. Если бы все получилось, то мне оставалось провести в бегах всего год… А затем меня принудительно отрезали бы от рода. Но у моей семьи длинные руки. Нас нашли, когда мы были на Псковщине. Хотели перебраться в Таллин, а оттуда в Ригу. А там было несколько вариантов, куда отправиться дальше, благо немного денег мы накопили. Но, как выяснилось, прятались мы недостаточно хорошо.

Я не знал, как правильно реагировать на внезапное откровение Грасс. С одной стороны, девчонка повела себя как влюбленная дура. С другой – а кто в семнадцать не был дураком, если случалось влюбиться? И я понимал, что родители хотели защитить дочь от поступка, о котором она могла пожалеть в будущем.

Но в семнадцать все это видится совсем иначе. В семнадцать тебе кажется, что перед тобой раскинулся весь мир. Что твоя любовь будет жить вечно, и что в шалаше тоже возможен рай.

У меня в мои семнадцать такого не было – отделался влюбленностью в девчонку, с которой мне ничего не светило, и довольно быстро включил голову. Но Грасс, наверняка воспитанная на романтических книжках, повела себя иначе.

И я не мог ее осуждать. Но и родители ее наверняка были правы.

– Что было дальше?

Аня достала новую сигарету, поежилась от холода и быстро прикурила.

– Меня вернули домой и заперли. Сказали, что отправят учиться в Аудиториум. Надо сказать, что до этого момента семейство не особенно верило в мои способности. А тут, видимо, решили во что бы то ни стало надежно упрятать меня на Каменном острове, откуда не получится сбежать.

– А парень?

– Я долго не знала, что с ним стало. Нам не давали видеться. Я подозревала, что его отослали в какую-нибудь дыру, благо у нас полно имений в заднице мира. Я уперлась и говорила, что не пойду в Аудиториум, что даже не стану позориться с поступлением – ведь все были уверены, что я не пройду. Но затем родители предложили мне сделку. Я поступлю в Аудиториум и отучусь на артефактора. И если после этого чувства сохранятся, я проработаю на семью некоторое время, а затем мне позволят уйти.

– Наверняка они предполагали, что за время обучения помидоры завянут.

– Ага. Только в тот год я не поступила. Семья сочла это позором и расторгла сделку.

– И где он сейчас? Тот парень?

– На Смоленском кладбище, – выпустив дым, ответила Грасс. – Мне сказали, что он повесился. Но я знаю, что это с ним сделали мои родные.

– Откуда?

Грасс достала из кармана кителя маленький шарик.

– Он не был наделен Благодатью, но артефакт записал его последние воспоминания, – тихо отозвалась Грасс. – Это сделали люди моего отца по приказу моей семьи.

Аня стиснула шарик в кулаке.

– Мне очень жаль, – тихо сказал я. – Правда. Прости, что вывел тебя на этот разговор.

– Нет. Я даже рада хоть с кем-то этим поделиться, – губы девушки расползлись в кривой улыбке, а из глаз потекли слезы. – Ты тоже изгой, как и я.

– И ты не заявила?

– Куда? Кому? – горько рассмеялась Грасс. – Кому есть дело до какого-то секретаря? Нет, Соколов. Я не подала вида, что выяснила правду. Но это не значит, что я их простила.

– Так почему ты тогда пошла в Аудиториум? – удивился я. – Сбежала бы и спряталась понадежнее. Можно было попросить протекции… Не знаю, у императрицы… Она вроде милосердная женщина.

Но Грасс лишь покачала головой.

– Нет, Михаил. Одна я бы не справилась. Поэтому я придумала другой план. Играла по правилам, усыпила их бдительность. Даже поступила в Аудиториум – все для того, чтобы они перестали за мной следить и расслабились.

Лицо Грасс изменилось. Она резким движением потушила второй окурок и улыбнулась своим мыслям. Только улыбка эта не сулила ничего хорошего.

– И что дальше? – спросил я.

– Они меня не получат, Соколов. Не выйдет. Одного они не учли, когда отправляли меня сюда. После окончания Аудиториума я смогу самостоятельно решать свою судьбу. И сделаю все для того, чтобы ни один план семьи на мою жизнь не осуществился.

– И что ты придумала?

Грасс сверкнула заплаканными глазами.

– Я ударю их тем оружием, что они сами вложили в мои руки. Я стану не просто артефактором, Соколов. Я тайно подала заявку на кафедру психометрии, прошла отбор, и мою кандидатуру уже одобрили. Со следующего семестра я начну посещать спецкурс по психометрии, хотя уже и сейчас изучаю литературу и простейшие манипуляции. Психометристы – единственные специалисты, на судьбу которых не могут влиять их семьи. Это отдельная каста со своими законами и правилами.

– Каста людей, которые живут очень недолго и зависимы от винамия, – напомнил я.

Грасс фыркнула.

– И что?

– Я к тому, что на одном погибшем возлюбленном жизнь не закончена. Ты очень молода, все впереди. И ты еще сможешь найти другой смысл жизни.

Байкерша привстала на цыпочки и внимательно заглянула мне в глаза.

– О, я его уже нашла, Соколов. Уже нашла…

Глава 8

Я так и не понял, что имела в виду Грасс.

Какой такой смысл она нашла в том, чтобы умереть в сорок лет от обширного инсульта, вызванного передозировкой винамия и износом нервной системы? Да, я понимал, что по ней очень больно ударил поступок семьи. Сам не знаю, как поступил бы, окажись я на месте Грасс. Но я видел одно: боль этой девушки была разрушительна. И кто знает, сколько бед она могла принести окружающим ее людям.

– Ладно, пойдем по комнатам, – сказал я и осторожно взял Аню под локоть. – Здесь вообще-то холодно. Хотя я уже привык…

– Да, здесь быстро закаляешься. Батареи в корпусе ни хрена не греют, да и вода в душе по утрам нередко бывает едва теплая…

Я был рад, что Грасс сама поспешила свернуть печальную тему разговора, и до Домашнего корпуса мы добрались молча. Войдя в общий холл, мы объяснились с вахтером, и я тут же направился к своей лестнице.

– Погоди, – остановила меня Грасс и указала на стенд. – Новые объявления. Дай-ка поглядим…

Я последовал за ней и принялся читать листки.

– Слава богу, – выдохнул я и ухмыльнулся. – Бал отменили.

– Аллилуйя, – с сарказмом произнесла Грасс. – Ненавижу эти сборища.

– А я просто не умею нормально танцевать.

«Но вообще странно, – продолжила Грасс уже у меня в голове. – Отменять Рождественский бал только из-за траура по этим погибшим придуркам?»

Я пожал плечами.

«Почему нет? Там все-таки были княжичи. Наверняка Долгоруков хочет таким образом немного умаслить безутешных родственников».

«Разве что так… Рождественский бал – большое событие. Его не стали бы отменять просто так. Либо чего-то опасаются, либо, и правда, решили не злить князей».

– Ладно, я пойду, – сказал я и направился наверх. – Увидимся.

Грасс что-то проворчала мне вслед, и вскоре я услышал ее чеканный топот по ступеням.

Так, нужно рекогносцироваться и понять, что делать дальше. Хорошая новость – ректор за меня вписался. Значит, таки выполняет свои обещания меня оберегать. Плохо то, что ректор был далеко, а вот его оппонент, Мустафин, торчал здесь же, в Домашнем корпусе. И куратор мог придумать кучу способов испортить мне жизнь.

Только понять бы еще, на кой ляд ему это сдалось. У меня с ним конфронтаций не было. Да и с чего он так вызверился, когда узнал, что я теперь связан с Аудиториумом? На месте любого куратора я бы обрадовался: минус одна головная боль.

Словом, нужно при удобном случае выяснить, чего там себе надумал Мустафин. И незаметно пересечься с Денисовым. Я пока не был готов объявлять друзьям о нашем с ним перемирии – слишком уж все было шатко. Да и хрен знает, как Ронцов мог отреагировать на то, что я спелся с идейным врагом. Ронцов-то теперь бессмертный, может учудить какую-нибудь дурость, если Денисов его заденет…

Иными словами, в карцере было как-то поспокойнее.

Печально улыбнувшись этим мыслям, я осторожно потянул вниз дверную ручку и, стараясь не скрипеть петлями, шагнул в нашу комнату.

– Стой, сучара! – тут же рявкнули на меня.

Я оторопел от неожиданности.

– Стою. Свои, расслабьтесь.

– Миш, ты?

– Ага.

Вспыхнула люстра, и я увидел картину, достойную пера карикатуриста.

Ронцов – в трусах, надетой задом наперед майке и одном носке – грозил мне шваброй.

– Витиевато развлекаетесь, товарищи, – усмехнулся я и едва удержался от того, чтобы не заржать. Слишком уж по-дурацки выглядел наш Кощей-Лазарь. – Серег, положь палочку. И на будущее ошкурь ее получше.

– Это еще зачем?

– Занозы доставляют много неприятных ощущений. Особенно если кто-то решит засунуть тебе эту швабру в место, о котором в приличном обществе упоминать не принято. Нельзя угрожать людям просто так. Даже шваброй.

Ронцов вздохнул с облегчением и поставил швабру в угол.

– Ты извини, Миш, что такой прием устроили. Ты ведь пропал. Никто ничего не знал, на стендах ничего не вывесили. Просто был человек – и исчез. Ну, мы и перепугались, что и тебя тоже… Того…

– А к Мустафину зайти была не судьба? – хмыкнул я и принялся рыться в вещах, пытаясь найти сменное белье.

– Ага. Его поди застань, – ответил вышедший из ванной Сперанский. – Весь вечер вчера отсутствовал. Неприемные же часы. Ты где был-то?

– В карцере ночевал.

Лекарь удивленно вскинул брови и даже немного присвистнул.

– Эк тебя… И за что?

– Да все за то же. Меня и Грасс заперли.

– А ее-то зачем?

– Сам не понял. Дескать, могла нас сдать, когда Леньку прятали, но не сдала. Значит, сообщница.

Сперанский озадаченно чесал мокрую репу.

– В таком случае должны были и нас с Серегой запереть. И Малыша…

– Да просто достала она Мустафина. Решил припугнуть, – предположил Ронцов. – Эта девка же вообще без царя в голове!