Ещё три месяца я честно травился его зельем, а когда предъявил поганцу иск за то, что его отрава не помогает, а лишь только болезненно жжётся во время мочеиспускания, он послал меня ко всем чертям, и сказал: поделом! Как говорится: за что боролся, на то и напоролся! Мне кажется, он нарочно подсунул свою отраву, чтобы навредничать, да ещё и раззвонил на всю округу, мол,

– Кара злодея настигла! Можете добрые люди, спокойно выходить в плавание, ваши жёнки и дочки в безопасности! – злодей, конечно же, я! Хоть сквозь землю провались!

Глава 8.

Реальность поразила: в посёлке только карнавал не устроили по такому случаю! Мужики, конечно. Бабы, думаю, не радовались. Зато, каждая собака норовила рассмеяться в лицо,

– Ну как там твои часики, Санди, всё на полшестого?

– Поделом тебе, бабник! Поделом!..

Нескольких месяцев, не стихающих восторгов односельчан и сокрушённого лица падре нашей церкви Адриана, мне вполне хватило, чтобы прийти на тот же берег, где мальчишки, год назад прибежавшие купаться на рассвете, нашли платье и сандалии Индри.

Интересно, как она утопилась? В том, что сделала это намеренно, а не утонула случайно при купании, я был уверен. Хотя матушке версия с несчастным случаем больше подошла, вроде как, мы тут ни при чём. Пошла искупаться, и вот как-то так…

Но меня-то не обманешь! Индри – отличная пловчиха, лучшая среди женщин и мужчин нашего посёлка да, если честно, то и на всю округу. Можно сказать, рыбой себя в воде чувствовала, а как же рыба может утонуть? Камень что ли на шею повесила? Или нырнула в такую глубину, откуда не подняться?

Я для себя выбираю третий вариант: плыву вперёд настолько, насколько хватает сил. Не оглядываюсь, не раздумываю и не отдыхаю. Так чтобы шансов вернуться не осталось. Надо лишь выбиться из сил настолько, чтобы страх, который погонит обратно к берегу, каким бы сильным ни оказался, помочь уже не смог.

Смешней всего, что страха не пришло. До самого конца, когда в глазах замелькали чёрные мушки, когда рябь воды слилась в единую серую массу, пока не померкло сознание, в памяти всплывали насмешливые взгляды, ядовитые подколки, откровенные плевки в мою сторону, будто я – посмешище или прокажённый!

И те попытки, коими я периодически пытался проверить свои способности самостоятельно, вызывавшие только стойкую ноющую боль в паху, пугая меня ещё сильней.

И последняя капля до кучи, ко всем другим, толкнувшая на поступок,

– Санди парень хоть куда,

Не случись бы с ним беда,

Он у нас теперь монах:

Всё висит в его штанах! – наши мелкие сопляки вслед мне уже вовсю распевали частушки! На всю улицу! А народ хохотал! Ярость, гнев, обида – разом накатило!

Вот, Алессандро, ты из любимчика и превратился в ничтожество! Все эти люди, которые говорили тебе добрые слова, улыбались в лицо, называли другом или хорошим парнем, вдруг по законам стада, почувствовав слабину, начали травить своего же, ставшего вмиг изгоем! Получается, что я, как человек, мужчина, вообще не существую, не имею значения, никому не интересен и не важен, если не охаживаю пачками баб налево и направо? Значит, все они только и завидовали моей неутомимой потенции? Вот и красная цена тебе, Санди – содержимое штанов! Тошно…

Сам не понял, как очутился в бухте, а дальше, не думая, не сомневаясь, скинул башмаки и рубаху, и бросился в воду…

Поднимаюсь с сырого песка и бреду туда, куда удалилась Индри. Солнце уже проглядывает последними лучами сквозь разрывы пальмовых листьев, шевелящихся под лёгким морским бризом, и выглядящих сейчас на просвет, как гигантские чёрные перья. Ещё немного, и остров поглотит ночь, тогда придётся остаться на пляже, чтобы плутая впотьмах, не напороться босой ногой на какую-нибудь корягу или ядовитую змею. Ужасно хочется пить. Или в аду питья не предусмотрено? На то он и ад?

Пробираюсь наобум, раздвигая заросли колючих кустов, но запах готовящейся рыбы не даёт ошибиться. Преодолеваю последнюю преграду и вижу пещеру, а возле неё почти ровную чистую площадку с кругом костра посередине. И Индри, переворачивающую на сдвинутых немного в сторону тлеющих углях, рыбу, обёрнутую в плотные гладкие листья.

Я никогда раньше не видел её такой, даже, когда мы были подростками. Моя сводная всегда отличалась повышенной стеснительностью, прятала своё худое угловатое тело под всевозможными кофтами, либо набрасывала платок на плечи. Я её голую ногу впервые углядел в то злосчастное утро, когда она мыла в доме полы, и во мне взыграла кровь. Вдруг понял, что хочу её, именно её самую всегда и хотел, вместе с этими холодными глазами, острыми локтями и выпирающими ключицами.

Подумалось, интересно, какая она на вкус, эта недотрога Индри? Такая же, как все горячие, аппетитные смуглянки нашего посёлка, или другая? Может, она прохладная, как мороженое, которое я однажды пробовал в детстве, когда Карло с матерью вывезли нас с Неолой в город? Что если она не только прохладная, но и ещё и сладкая? Ведь её никто не попробовал до меня, я бы стал первым дегустатором.

Ну, вот она меня и отдегустировала. А теперь ей абсолютно наплевать, что гляжу чуть ли не в упор на её практически обнажённую загорелую грудь. Она нисколько не белее остального тела. Правда, сестрёнка, всё же прикрылась слегка, на ней несуразная мужская майка с глубокими прорезями для рук, в которых мелькает сплошной голый соблазн, особенно тёмно-коричневые соски.

Несмотря на то, что мужиком себя назвать теперь язык не поворачивается, мужская сущность никуда не делась, и бороться с ней невмоготу! Глаза сами липнут к женской груди, ни отвернуться, ни зажмуриться! Ещё немного, и начнёт слюна капать! А ей хоть бы что!

Сейчас Индри припала на колени, готовя свой ужин, и от этого я не пойму, докуда майка прикрывает ноги, но понимаю, что скрыто под ней немного.

Чтобы хоть чуть-чуть отвлечься, всматриваюсь в лицо, и словно вижу впервые, как будто она незнакомка. Нахожу очень красивой: идеальная гладкая кожа с золотистым загаром, её природная белизна приняла солнца, сколько возможно, но всё равно, не закоптила, Индри никогда не была загорелой раньше.

А волосы, напротив, стали ещё светлей. Когда она подняла на меня взгляд, я почти обомлел: блондинка с глубокими голубыми глазами, сияющими на фоне золотистой кожи, тонкой нежной шеей, украшенной ожерельем из лазоревых камушков, под цвет глаз, и тугой высокой грудью, небольшой, но невероятно манящей, до скрипа зубов…

Глава 9.

Она меня притягивает, дразнит, и я, не в силах удержаться, делаю шаг. Только хочу приблизиться, как откуда-то из глубины пещеры выныривает её собака или очень крупная лисица, так и не понял, и злобно скалясь, наступает. Останавливаюсь в недоумении, не знаю, что делать. Лишь спрашиваю,

– Индри, это ты? – голос от соли совсем осип, язык не слушается, получается какое-то хриплое шипение.

– Я, Санди, ты не ошибся. Милости просим на остров «Проклятых»!

– Остров «Проклятых»? – вот уж это полная неожиданность, – я думал, что попал в ад, – она смеётся,

– Здесь немного поуютней, хотя в аду не была, не знаю, – я тоже не был. Оказывается, утопленники из нашего посёлка попадают на остров «Проклятых»!

Я помню его по описанию, что видел у отчима, когда он в бумагах, что-то вычерчивал у себя в кабинете. За острозубым рифом, на карте виднелось нечто расплывчатое неправильной формы, выведенное тёмным карандашом, и мне подумалось, что это старый отпечаток от рюмки: разлившееся когда-то вино, расплылось и размазалось рваной бурой кляксой, да так и высохло. Возможно, кто-то из его команды неосмотрительно поставил рюмку или небольшую кружку, до краёв наполненную алкоголем, и испортил важный документ.

На мой вопрос про застолье на карте, Арно невесело рассмеялся,

– Этот отпечаток рюмки унёс жизнь многих моряков, в том числе и твоего отца, – я хотел сказать, что, Карло был мне таким же отцом, как и он сам, но передумал. Настоящего своего отца я никогда не видел, а если мама не сказала своему новому мужу, то и мне надо помалкивать…

***

Если серьёзно, то я считал Карло родным отцом до тех самых пор, пока не услышал, как они с матерью ругались, и в пылу гнева, тот сказал, что не слепой, я на него ни капли не похож. Что Кларисса нагулялась вволю с заезжими моряками, а потом уже беременная выскочила замуж, охмурив его, как дурочка.

Мне было тогда лет пять, я долго гляделся в зеркало, пытаясь понять, чем так уж сильно не похож на родителя, ничего криминального не разглядел, но запомнил. Мать клялась и божилась, что я – отцов сын, что это всё наветы завистников, но Карло не слушал. У них уже была Неола – копия обоих вместе взятых, к ней у отца претензий не было.

Смешней всего, что с возрастом я сам стал выискивать общие черты хотя бы с матерью и тоже не находил. Ужасно хотелось спросить: может, я вообще, подкидыш? Но язык не поворачивался, а получить утвердительный ответ, было ещё страшней…

***

– Я слышал, что сюда невозможно доплыть… – возвращаюсь в реальность.

– Как видишь, ничего невозможного нет, мы же здесь! – голос Индри звенит легко и весело, а моё горло, словно растрескавшаяся пустыня. Стыдно, неловко просить её о чём-либо, но она понятлива, поднимается от костра и идёт к зарослям, приподнимает широкий лист, под которым обнаруживается несколько половинок кокоса с выдолбленным дном,

– На, пей, – подаёт одну. Оказывается, она наполнена водой. Боже, какая вкусная! Чистая вода кажется мне сладкой, а может и вправду, слегка отдаёт кокосовым привкусом. Выпиваю залпом, Индри предлагает ещё, повторяю, и мир передо мной начинает играть новыми красками: разве это ад, когда тепло, зелено, всё в цветах, как в райских кущах, а передо мной прекрасная дева, позволившая утолить жажду и готовящая пищу богов.

– Спасибо, сестрёнка, – только и могу вымолвить, хотя и на это язык поворачивается с трудом. И не потому, что присох к нёбу, а потому что непривычно. Я всегда называл Индри цаплей. Как-то однажды услышал, что мать её так прозвала, и рад был стараться. Знал, что её это прозвище бесило ужасно, и наслаждался, дразня. А теперь не могу отвести глаз, она идеальна, а все те фигуристые кубышки, что считаются в нашей местности эталоном – маленькие толстухи.

– Смотри-ка, родственные чувства взыграли? – хмыкнула, будто уколола в сердце иглой, – не за что, братец.

Её лиса-собака настороженно молчит, но, не переставая скалит пасть, а я настолько устал, что еле держусь на ногах,

– Можно мне поспать рядом с твоим костром? Завтра поищу для себя, какое-нибудь место, чтобы не мешать, но сегодня просто нет сил, – Индри вместо того, чтобы ответить, всерьёз советуется со своей косматой подругой,

– Молли, может, пустим этого человека переночевать здесь? – почёсывает загривок, – он не опасен, поверь, – не знаю, что она имела в виду конкретно, но мне теперь во всём мерещится двойной смысл,

– Да уж! – ворчу.

– Я же знаю, что у тебя не осталось сил, – она наверняка поняла, куда клоню, но ссориться не склонна, напротив, на удивление добра, – садись поближе к огню, сейчас будем ужинать. Сегодня в нашем заведении рыба на углях с салатом из ламинарии, – я вдруг понимаю, что голоден и принимаю приглашение…

Странная псина послушна хозяйке, позволяет приблизиться к костру и присесть рядом. Потом Индри подаёт мне запечённую рыбину на листьях и самодельную кокосовую чашу, наполненную словно лапшой, бурыми водорослями,

– Приятного аппетита Санди! – следующую порцию без водорослей сестра предлагает собаке, предварительно развернув листья, выкладывает ей словно на тарелке,

– Это твоё, дорогая! – а себе в последнюю очередь, третью рыбку меньше предыдущих. Совсем небольшую. Девочки на меня явно не рассчитывали.

– Индри, ты себя обделила, – я готов поменяться, да вообще, отдать свою долю, но она легко отвечает,

– Не волнуйся, ещё есть фрукты, не пропаду. Но тебе действительно, когда придёшь в себя, придётся научиться заботиться о себе самому.