Между ними повисла пауза. Она была короткой, но плотной. Артём смотрел на неё так, словно оценивал не внешний вид, а прочность. Как ткань перед разрезом.

– Здесь люди уязвимы, – наконец сказал он. – Я не хочу, чтобы их использовали как фон.

Вот оно. Микроконфликт. Не личный – пока. Профессиональный.

– Я тоже, – ответила Вера тихо. – Именно поэтому я согласилась.

Он изучал её ещё секунду, потом кивнул, будто принял к сведению, но не поверил.

– Мы обсудим детали позже, – сказал он. – Сейчас у меня консилиум.

Он развернулся, собираясь уйти, но остановился на полушаге.

– И ещё, – добавил он, не оборачиваясь. – Здесь лучше не стоять у окна. Сквозняк.

Это было сказано сухо, почти автоматически. Забота без тепла. Контроль вместо участия.

– Спасибо, – сказала Вера.

Он ушёл.

Вера осталась на месте, чувствуя, как в груди медленно расходится напряжение – не исчезает, а меняет форму. Она снова посмотрела в окно. Свет снаружи был мягче. Человечнее.

«Он не умеет любить. Он умеет держать», – вспомнила она слова Ксении.

Вера провела ладонью по стеклу, ощущая холод. Где-то глубоко внутри отозвалась странная, опасная мысль: а что, если именно такие руки и нужны, чтобы удержать свет, когда он начинает гаснуть?

Она резко отдёрнула руку.

Не сейчас, повторила она себе. И не здесь.

Но сердце, словно не спрашивая разрешения, уже сделало маленький, неправильный шаг вперёд.

После разговора с Ланским пространство словно сдвинулось.

Не резко – на доли миллиметра, как смещается кость под кожей, когда тело долго находилось в одном положении. Вера чувствовала это кожей. Холл оставался тем же: белым, высоким, наполненным шагами и ожиданием. Но теперь в нём появилось напряжение, направленное. Точка притяжения.

Она пошла дальше, намеренно выбирая маршрут, который уводил от операционных блоков. Не потому, что боялась – потому что знала: если задержится рядом с этим концентрированным, холодным присутствием, начнёт реагировать не головой. А это было опасно.

Коридор к диагностическому крылу был уже. Свет здесь был мягче, рассеяннее. Белый цвет стен отдавал серым, почти тёплым оттенком. Здесь было больше телесности: запах кофе из комнаты персонала, приглушённый смех, усталые голоса. Жизнь, не прикрытая протоколом до конца.

Вера позволила плечам опуститься.

Она всегда различала пространства по дыханию. Этот коридор дышал чаще, неровнее. Как человек, который старается держаться, но устал.

Она остановилась у стены с фотографиями – старые чёрно-белые снимки, первые операции, врачи прошлого. Лица смотрели прямо, без улыбок, будто знали цену каждому решению. Вера медленно шла вдоль, рассматривая их. Она не искала конкретного – позволяла взгляду цепляться самому.

Её внимание зацепилось за одну фотографию. Молодой хирург, почти мальчишка, с сосредоточенным взглядом и руками, поднятыми над операционным столом. Подпись была мелкой, потёртой временем.

Она наклонилась ближе.

Фамилия не была знакомой. Но ощущение – да. То же напряжение. Та же сосредоточенность, будто мир за пределами этой комнаты переставал существовать.

– Он был лучшим, – сказал голос за её спиной.

Вера обернулась.

Перед ней стоял мужчина лет тридцати пяти, в белом халате, с тёплой, чуть ироничной улыбкой. В руках у него был планшет, но он держал его не как щит, а скорее как привычку.

– Простите? – спросила она.

– Хирург на фото, – пояснил он, кивнув на стену. – Его часто вспоминают. Хотя прошло много лет.

– Вы его знали? – спросила Вера.

– Нет, – ответил он. – Но Ланской о нём говорил.

Вот оно. Имя снова прозвучало – будто подтверждение, что Вера не ошиблась, чувствуя эту незримую линию, которая всё равно возвращала её к нему.

– Вы работаете с доктором Ланским? – спросила она.

– Да, – мужчина кивнул. – Савва. Кардиология. Мы… – он запнулся, – коллеги.

Это «мы» прозвучало неуверенно. Вера отметила это автоматически.

– Вера, – представилась она.

– Художница, – добавил Савва, глянув на её сумку. – О вас уже говорят.

– Быстро, – заметила она.

– Здесь всё быстро, – улыбнулся он. – Кроме решений, которые потом долго болят.

Вера посмотрела на него внимательнее. В его взгляде было что-то живое, чуть рассеянное. Он явно не принадлежал к тому типу людей, которые запирают эмоции на замок. Это вызывало доверие. И настороженность.

– Вам здесь нравится? – спросила она.

Савва пожал плечами.

– Иногда. Когда удаётся помочь. Когда всё складывается. – Он сделал паузу. – Но здесь сложно дышать, если честно.

– Из-за ответственности? – уточнила Вера.

– Из-за Ланского, – сказал он прежде, чем успел подумать.

Он тут же усмехнулся, словно пытаясь сгладить сказанное.

– Не поймите неправильно. Он гениален. Правда. Просто рядом с ним… – Савва поискал слово, – трудно быть обычным человеком.

Вера почувствовала, как внутри что-то отозвалось. Она знала это ощущение. Быть рядом с тем, кто требует от мира больше, чем тот способен дать.

– Он всегда такой? – спросила она тихо.

– Такой – да, – ответил Савва. – Спокойный. Собранный. Без права на ошибку. – Он помолчал. – Говорят, после одного случая он стал другим.

Вера насторожилась.

– Какого случая?

Савва посмотрел на неё внимательно. Слишком внимательно.

– Извините, – сказал он наконец. – Это не моя история.

Он сменил тему быстро, почти резко, и Вера поняла: она задела что-то важное. Тайна. Небольшая, но ощутимая. Та самая трёхпроцентная трещина, через которую потом начинает просачиваться правда.

– Вы уже видели пространство? – спросил Савва. – Холл, коридоры, переходы?

– Да, – ответила она. – Оно… напряжённое.

Он усмехнулся.

– Хорошее слово. Здесь любят напряжение. Оно держит в форме.

– А сердце? – спросила Вера. – Оно тоже любит напряжение?

Савва задумался.

– Сердце любит ритм, – сказал он. – И паузы. Без пауз оно умирает.

Диастола, подумала Вера.

– Мне нужно увидеть больше, – сказала она. – Не только парадные зоны.

– Это сложно, – ответил Савва. – Не всем сюда рады.

– Я заметила, – сказала Вера.

Они шли рядом несколько шагов, молча. Потом Савва остановился.

– Вам стоит быть осторожнее с Ланским, – сказал он вдруг.

Слова совпали с предупреждением Ксении, но прозвучали иначе – без заботы, с лёгкой тенью зависти или чего-то ещё.

– Почему? – спросила Вера.

– Потому что он не прощает ошибок, – сказал Савва. – Ни себе. Ни другим.

– А вы? – спросила она.

Он улыбнулся – чуть криво.

– Я учусь.

Вера кивнула. Это было честно.

Они попрощались у лифта. Савва ушёл, а Вера осталась одна, чувствуя, как внутри нарастает странное двойственное ощущение. С одной стороны – ясность. С другой – смутная тревога.

Она снова достала блокнот.

На этот раз рука не дрожала. Она писала быстро, уверенно, словно пространство наконец начало отвечать. «Напряжение как фон». «Руки важнее лиц». «Свет не сверху – сбоку». «Пауза = дыхание».

В какой-то момент она заметила, что рядом кто-то стоит.

Она подняла голову.

Артём Ланской.

Он смотрел не на неё – на блокнот. Его взгляд был сосредоточенным, почти профессиональным, как будто перед ним был не человек, а схема.

– Вы всё записываете, – сказал он.

– Я так думаю, – ответила Вера.

– В клинике принято сначала слушать, – сказал он.

– Я слушаю, – ответила она. – Просто не ушами.

Он посмотрел на неё – теперь уже прямо. Между ними снова возникла та самая пауза. Не неловкая. Напряжённая.

– Вы понимаете, что это место не для экспериментов? – спросил он.

– А вы понимаете, – ответила Вера, – что без них здесь задохнутся?

Он сжал челюсть. Это было почти незаметно, но она увидела.

– Здесь люди приходят умирать, – сказал он.

– И жить, – ответила она. – Иногда впервые по-настоящему.

Он молчал.

Вера почувствовала, как внутри поднимается тепло – не радость, не азарт, а что-то более опасное. Чувство, что она сказала правильное – не для него, а для себя.

– Мы ещё поговорим, – сказал Артём наконец.

Это не было угрозой. И не обещанием. Скорее – фактом.

Он развернулся и ушёл, оставив за собой ощущение недосказанности, которое тянулось, как незавершённый шов.

Вера медленно выдохнула.

Она закрыла блокнот и прижала его к груди, чувствуя, как сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно. Не от страха. От предчувствия.

Она пришла сюда за светом.

Но, возможно, нашла место, где придётся иметь дело с тем, что этот свет может обжечь.

Вера вышла из лифта на другом этаже, не сразу понимая, зачем нажала именно эту кнопку.

Двери закрылись за спиной с мягким, почти вежливым шорохом, и коридор встретил её другим дыханием. Здесь было тише. Не пусто – именно тише. Шаги гасли быстрее, голоса звучали приглушённо, словно стены умели впитывать лишнее. Свет был рассеянным, не прямым, и от этого пространство казалось менее враждебным.

Она прошла несколько метров и остановилась.

На стеклянной двери висела табличка: «Отделение интенсивной терапии. Посторонним вход запрещён».

Вера не собиралась входить. Её привлекло не это. Сквозь стекло она увидела отражение – своё и чужое, наложенные друг на друга. Белый коридор, лампы, её тёмная фигура – и за всем этим движение, едва различимое, как под водой. Жизнь на грани, удерживаемая аппаратами, чужими решениями, чужими руками.

Она стояла неподвижно, чувствуя, как внутри поднимается странное, почти физическое ощущение. Не страх. Не жалость. Ответственность. Она всегда приходила к ней раньше, чем вдохновение.

– Вы не должны здесь быть.

Голос был тихим, но в нём не было сомнений.

Вера обернулась.

Артём Ланской стоял у стены, чуть в стороне, как будто не хотел вторгаться – и всё же уже был здесь. Он смотрел не на табличку, не на дверь. На неё. Взгляд его был другим, чем раньше. Менее резким. Более внимательным.

– Я не вхожу, – сказала Вера. – Я смотрю.

– Иногда этого достаточно, – ответил он.

Он подошёл ближе. Теперь между ними оставалось не больше метра. Вера почувствовала его присутствие сразу – тепло тела, сдержанное, но ощутимое. Это было не интимно. Это было… серьёзно. Как перед разговором, который нельзя отложить.

– Что вы здесь ищете? – спросил он.

– Правду, – ответила Вера прежде, чем успела подумать.

Он усмехнулся – коротко, почти без эмоции.

– Здесь её слишком много, – сказал он. – И она редко кому нравится.

– Мне не обязательно, чтобы она нравилась, – сказала Вера. – Мне нужно, чтобы она была видна.

Он посмотрел на стеклянную дверь, потом снова на неё.

– Эти люди не фон для концепции, – сказал он.

– Я знаю, – ответила она. – Они – причина.

Он молчал. Долго. Слишком долго для обычного разговора. Вера не отвела взгляд. Она чувствовала, как внутри неё медленно выстраивается сопротивление – не ему, а тому, что он олицетворял. Контроль. Запрет. Страх потери.

– Вы когда-нибудь ждали здесь? – спросила она вдруг.

Он вздрогнул. Едва заметно, но она увидела. Как хирург видит микродрожание руки.

– Это не имеет отношения к проекту, – сказал он.

– Имеет, – ответила Вера. – Ко всему, что здесь происходит.

Он сжал пальцы. Руки – снова руки. Они выдали его раньше, чем лицо.

– Я ждал, – сказал он наконец. – Слишком много раз.

Эти слова повисли между ними, тяжёлые, как воздух перед грозой. Вера почувствовала, как что-то внутри неё смягчилось. Не жалость – понимание. Оно всегда приходило опасно быстро.

– Тогда вы знаете, – сказала она тихо, – что здесь нельзя только молчать.

Он посмотрел на неё пристально, словно пытался решить, где проходит новая граница.

– Вы слишком уверены в себе, – сказал он.