Небольшой сбой – как микроскопическое нарушение проводимости, когда импульс проходит не по идеальному пути, а с задержкой. Он не выдал себя внешне. Не позволил рукам изменить положение, не отвёл взгляд первым. Но внутри что-то сдвинулось, и от этого стало опасно.

Он ненавидел, когда разговоры касались не сути, а его самого.

– Воздух – это вентиляция, – сказал он наконец. – И акустические панели. Мы над этим работаем.

Слова прозвучали жёстче, чем он рассчитывал. Это было плохо. Эмоции в протоколе – признак ошибки.

Гордеев тут же уловил момент. Он всегда чувствовал, когда напряжение в комнате достигало нужного уровня.

– Никто не ставит под сомнение вашу компетентность, Артём Сергеевич, – сказал он примиряюще. – Речь идёт о дополнительном уровне заботы. Мы же не враги друг другу.

«Мы» прозвучало липко. Артём посмотрел на экран, где световые линии Вериного проекта медленно сменяли друг друга, будто дышали. Он поймал себя на том, что следит за этим ритмом. Непозволительная рассеянность.

– Забота начинается с того, что не мешают работе, – сказал он. – И не подменяют лечение иллюзиями.

– Это не иллюзия, – тихо сказала Вера.

Голос был негромким, но в нём появилась твёрдость. Не вызов – опора.

Артём снова посмотрел на неё. Она сидела ровно, не откидываясь на спинку кресла, не наклоняясь вперёд. Её тело не искало защиты. Это было странно. Большинство людей в таких комнатах либо наступают, либо прячутся. Она просто была.

– Что именно? – спросил он.

– То, что вы называете иллюзией, – ответила Вера, – для многих здесь – единственный способ не рассыпаться.

– Это эмоции, – сказал Артём. – Они нестабильны.

– Сердце тоже нестабильно, – сказала она.

В комнате повисла тишина. Даже кондиционер, казалось, стал шуметь тише.

Ксения нервно переложила папку с колена на колено. PR-менеджер уставился в планшет, делая вид, что что-то читает. Женщина из администрации напряглась – её пальцы сжались на ручке.

Гордеев медленно повернулся к Вере.

– Вы хотите сказать, – произнёс он осторожно, – что медицина недостаточна?

– Я хочу сказать, – ответила Вера, не глядя на него, – что человек – не механизм. И когда вы лечите только функцию, вы оставляете всё остальное без ответа.

Артём резко встал.

Кресло тихо скользнуло по полу – звук был негромким, но отчётливым, как щелчок. Он ненавидел, когда тело принимало решение раньше головы. Это значило, что разговор перешёл опасную границу.

– Человек – это система, – сказал он. – И если одна часть системы выходит из строя, я обязан её починить. Всё остальное – вторично.

Он чувствовал, как взгляд Веры держит его, не отпуская. Не обвиняя. Это было почти невыносимо.

– Вы чините, – сказала она. – Но вы не слышите.

– Я слышу мониторы, – отрезал Артём. – Я слышу ритм. Давление. Сатурацию. Это и есть жизнь.

– Это и есть выживание, – спокойно ответила Вера. – Жизнь начинается чуть дальше.

Гордеев поднял ладонь, призывая к паузе.

– Давайте остановимся, – сказал он. – Очевидно, что у нас разные подходы. Но мы можем найти компромисс. Артём Сергеевич, никто не предлагает вам отказаться от стандартов. Речь идёт о том, чтобы впустить в пространство… – он поискал слово, – человечность.

Впустить. Это слово отозвалось у Артёма где-то глубоко, почти болезненно. Он вспомнил вчерашний разговор у интенсивной терапии. Стеклянную дверь. Ожидание. Он сжал пальцы, чувствуя, как ногти впиваются в кожу.

– Впускать нужно воздух, – сказал он. – А не посторонние элементы.

– Я не посторонний элемент, – сказала Вера.

Она сказала это не громко. Не резко. Просто как факт.

Артём посмотрел на неё так, словно видел впервые. Нет, он знал, что она не элемент. Именно это и было проблемой.

– Проект будет адаптирован, – вмешалась женщина из администрации. – Мы можем ограничить зоны, снизить интенсивность света, исключить интерактивность в часы пик…

– Вы уже обсуждаете реализацию, – сказал Артём. – Хотя вопрос о целесообразности не решён.

– Решён, – спокойно сказал Гордеев. – На уровне совета. Это стратегическое решение.

Вот и всё. Диагноз поставлен. Возражения приняты к сведению и отклонены.

Артём медленно сел обратно. Он почувствовал усталость – не физическую, а ту, что накапливается, когда тебя заставляют участвовать в спектакле, от которого зависит слишком многое.

– Тогда зачем я здесь? – спросил он.

Гордеев улыбнулся.

– Чтобы вы помогли сделать это безопасно, – сказал он. – И чтобы вы были лицом проекта. Нам нужен ваш авторитет.

Артём коротко выдохнул. Он посмотрел на стол, на свои руки, лежащие на тёмной поверхности. Они были спокойны. Они всегда были спокойны. Он вспомнил, как Вера смотрела на них в холле – как на что-то опасное.

– Я не буду лицом, – сказал он. – Я буду контролировать медицинскую часть. Всё.

– Вы будете присутствовать на открытии, – сказал Гордеев. – И на нескольких встречах с прессой. Это не обсуждается.

– Обсуждается, – сказал Артём. – Но не здесь.

Он встал снова, на этот раз медленно. Движения были выверены. Он чувствовал каждую мышцу, каждое сухожилие. Контроль возвращался.

– Я дал свои аргументы, – сказал он. – Они основаны на опыте и ответственности. Если проект пойдёт дальше, я ожидаю, что мои требования будут соблюдены.

– Конечно, – кивнул Гордеев. – Мы ценим вашу принципиальность.

Принципиальность. Снова это слово.

Артём повернулся к выходу, но остановился. Не потому, что хотел что-то добавить. Потому что почувствовал на себе взгляд Веры. Он не мог уйти, не обозначив границу.

– И ещё, – сказал он, глядя прямо на неё. – Вы не имеете права использовать пациентов как материал.

– Я не использую, – ответила Вера. – Я слушаю.

– Слушать – не значит понимать, – сказал Артём.

– А оперировать – не значит спасать, – ответила она.

Это было сказано без злости. Именно поэтому это ударило сильнее всего.

Артём задержал дыхание на секунду. Сердце отозвалось тяжёлым, глубоким ударом. Он почувствовал его – слишком ясно. Это было недопустимо.

– Вы переходите границу, – сказал он тихо.

– Вы её охраняете, – ответила Вера. – Потому что если впустить – придётся чувствовать.

Он посмотрел на неё долго. В этот момент он видел не художницу, не угрозу проекту. Он видел женщину, которая почему-то знала, куда бить. И это знание было опаснее любых аргументов.

– Совещание окончено, – сказал он и вышел из комнаты.

Коридор встретил его знакомой стерильной прохладой. Он шёл быстро, не оглядываясь, чувствуя, как внутри всё ещё отзывается её голос. «Сердце – не механизм». Он ненавидел эту фразу. Потому что она была слишком близка к правде.

В лифте он наконец позволил себе опереться на стену. Закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ритм.

Он знал одно: проект состоится. И Вера Снегирёва будет рядом – нравится ему это или нет.

И знал другое, куда более тревожное: впервые за долгое время он боялся не за пациентов.

Он боялся, что кто-то увидит в нём больше, чем он готов был вынести.

Артём не сразу понял, куда идёт.

Ноги несли его по знакомым коридорам автоматически, как будто тело знало маршрут лучше головы. Белые стены, мягкий свет, ровный пол – всё это было частью системы, в которой он существовал много лет. Здесь не нужно было думать о направлении. Здесь думали за тебя.

Он остановился только у двери ординаторской.

Провёл ладонью по лицу, медленно, будто проверяя, осталось ли оно на месте. Кожа была тёплой. Слишком тёплой. Внутри всё ещё отзывалась сцена в переговорной – не словами, не фразами, а ощущением вскрытой поверхности. Он чувствовал себя так, словно кто-то коснулся рубца, о котором он предпочитал не помнить.

Он вошёл внутрь и закрыл дверь.

Тишина здесь была другой – не публичной, не демонстративной. Рабочей. В ней было место для выдоха. Артём сел на край стола, опустив голову. Его руки лежали на коленях, расслабленные, и это злило. Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как сухожилия натягиваются. Так было лучше. Так было правильно.

«Сердце – не механизм».

Фраза крутилась в голове, как инородное тело. Он пытался разобрать её на составляющие, как делал с любым сложным случаем. Смысл. Контекст. Намерение. Но она не поддавалась анализу. Она работала не логикой – телом.

Он вспомнил, как Вера смотрела на него. Не с вызовом. Не с восхищением. С чем-то более редким – с вниманием. Так смотрят, когда не боятся увидеть.

Артём резко встал.

Он подошёл к раковине, включил воду. Холодную. Подставил под струю запястья, задержал дыхание. Контраст должен был вернуть ясность. Он всегда возвращал.

В этот момент дверь приоткрылась.

– Можно?

Савва.

Артём не обернулся.

– Если коротко, – сказал он.

Савва вошёл, закрыл дверь за собой, прислонился к столу. Он выглядел напряжённым, но старался это скрыть – привычка людей, которые долго работают рядом с сильными фигурами.

– Ты был жёсток, – сказал Савва.

– Я был честен, – ответил Артём.

Он выключил воду и вытер руки о бумажное полотенце. Движения были резкими, неэкономными. Это не укрылось от Саввы.

– Ты всегда такой, – продолжил тот. – Когда что-то задевает.

Артём наконец повернулся.

– Что именно? – спросил он.

Савва пожал плечами.

– Не знаю. Может, потому что она не пыталась тебя убедить.

– Она пыталась, – сказал Артём.

– Нет, – возразил Савва. – Она просто говорила.

Артём посмотрел на него внимательно. Савва редко позволял себе подобные замечания. Это означало, что он чувствует почву – или хочет её проверить.

– Ты на чьей стороне? – спросил Артём.

– Я на стороне пациентов, – сказал Савва. – Как и ты.

– Тогда ты понимаешь, почему я против, – ответил Артём.

Савва помолчал.

– Я понимаю, почему ты боишься, – сказал он.

Слово «боишься» повисло между ними. Артём сделал шаг вперёд – не агрессивно, но ощутимо.

– Я не боюсь, – сказал он. – Я отвечаю.

– Иногда это одно и то же, – тихо сказал Савва.

Артём отвернулся. Разговор начал идти туда, куда он не собирался его пускать.

– Проект всё равно состоится, – сказал Савва. – Ты это знаешь.

– Знаю, – ответил Артём.

– Тогда зачем сопротивляться так, будто от этого зависит чья-то жизнь?

Артём замер.

Он не ответил сразу. Потому что знал: от этого действительно зависела чья-то жизнь. Просто не та, о которой говорил Савва.

– Потому что здесь нет права на ошибку, – сказал он наконец. – Ни у кого.

Савва посмотрел на него долго, словно хотел сказать что-то ещё. Потом вздохнул.

– Ты знаешь, что про неё уже копают? – спросил он.

Артём насторожился.

– Про кого?

– Про художницу. Снегирёву. PR-шники всегда так делают. Проверяют фон. Связи. Истории.

Артём почувствовал лёгкое раздражение. Не потому, что это было неожиданно. А потому, что это происходило слишком быстро.

– И? – спросил он.

– Пока ничего, – ответил Савва. – Но… – он замялся. – У неё был запрос в архив. Несколько месяцев назад. По одному старому делу.

Артём почувствовал, как внутри что-то сжалось. Негромко. Без паники. Как мышца, готовящаяся к нагрузке.

– Какому делу? – спросил он.

Савва покачал головой.

– Я не знаю деталей. Просто слышал. Фамилия клиники всплывала.

Артём отвернулся. В голове вспыхнули образы – фрагменты, которые он предпочитал держать глубоко, под слоями протоколов и ночных дежурств. Старые операционные. Другие люди. Ошибка, о которой не принято говорить вслух.

– Это не имеет отношения к проекту, – сказал он.

– Может, – согласился Савва. – А может, имеет.

Он помолчал, потом добавил:

– Ты ведь заметил, как она на тебя смотрит?

Артём резко повернулся.

– Не начинай, – сказал он.