– Я не о флирте, – спокойно ответил Савва. – Я о том, что она видит. Таких людей немного. И они опасны.

Опасны. Снова это слово. Артём вспомнил свои мысли о её взгляде, о том, как она словно снимала с него кожу.

– Её проект опасен, – сказал он. – Вот и всё.

– Возможно, – сказал Савва. – Но не так, как ты думаешь.

Он ушёл, оставив за собой ощущение незавершённости. Артём остался один.

Он сел за стол, открыл ноутбук, но не включил его. Просто смотрел на чёрную поверхность экрана, в которой отражалось его лицо – собранное, спокойное, чужое. Он видел в этом отражении человека, который привык спасать других, но не умел отвечать на вопросы о себе.

Он вспомнил операцию – ту самую, из прошлого. Сердце, которое не выдержало. Момент, когда всё пошло не так, и он понял это раньше, чем кто-либо. В тот день он научился быть идеальным. Потому что иначе было нельзя.

И теперь кто-то пришёл и сказал ему, что идеальности недостаточно.

Он закрыл глаза.

«Сердце – не механизм».

Он знал это. Всегда знал. Именно поэтому делал вид, что не знает.

Телефон завибрировал.

Сообщение от Гордеева. Короткое. Деловое.

«Артём Сергеевич, прошу вас быть готовым к первой совместной встрече с художницей завтра. Формат – рабочий. Без прессы».

Артём медленно выдохнул.

Завтра. Значит, она снова будет рядом. Значит, придётся смотреть в эти внимательные, опасные глаза. Значит, протокол снова окажется под угрозой.

Он убрал телефон и встал.

В этот раз он точно знал, куда идёт – в операционную. Там, где всё ещё подчинялось ему. Там, где сердце можно было открыть, изучить, починить и закрыть, не задавая лишних вопросов.

Но где-то глубоко внутри он уже понимал: некоторые сердца не лечатся по протоколу.

И одно из них – его собственное.

Операционная встретила Артёма привычной, почти утешительной ясностью.

Здесь всё было на своих местах. Свет – холодный, направленный. Инструменты – выложенные в строгом порядке, словно ноты на партитуре, где не допускается фальшь. Запах – стерильный, резкий, очищающий. Он надел халат, перчатки, маску, и с каждым слоем ткани между кожей и миром возвращалось ощущение правильной дистанции.

Пациент уже был подготовлен. Мужчина лет пятидесяти пяти, тяжёлая ишемическая болезнь, плановое вмешательство. Ничего экстренного. Ничего, что могло бы пойти не так – если всё сделать идеально.

Артём встал у стола. Его руки сразу вспомнили ритм. Это было похоже на возвращение домой. Здесь не задавали вопросов о смысле. Здесь спрашивали только о точности.

– Начинаем, – сказал он.

Голос прозвучал спокойно, ровно. Команда ответила привычным движением – каждый знал своё место. Мониторы загорелись, цифры побежали, выстраиваясь в понятную, предсказуемую картину. Сердце на экране билось неуверенно, с перебоями, но это было рабочее состояние. Это можно было исправить.

Артём сделал первый разрез.

Ткань поддалась легко, послушно. Он шёл по линии, как всегда – без спешки, но и без колебаний. В этот момент мир сужался до нескольких сантиметров пространства, до пульса под пальцами, до дыхания, синхронизированного с чужим телом. Это была форма контроля, которая не требовала усилий. Здесь он не боялся.

Но даже здесь, под ярким светом ламп, фраза продолжала жить где-то на границе сознания.

«Сердце – не механизм».

Он поймал себя на том, что смотрит на орган иначе. Не как на набор камер и сосудов, а как на нечто упрямое, живое, сопротивляющееся любым попыткам свести его к схеме. Сердце всегда немного сопротивлялось. Даже когда соглашалось биться дальше.

– Сатурация стабильна, – сказал анестезиолог.

– Вижу, – ответил Артём.

Он сделал следующий шаг, аккуратно, почти нежно. Он всегда работал так – с уважением. Но сегодня в этом движении было что-то ещё. Слишком внимательное. Слишком осознанное.

«Вы чините. Но вы не слышите».

Он сжал челюсть под маской.

– Отсос, – сказал он.

Металлический звук аппарата вернул фокус. Хорошо. Так и должно быть. Он не имел права думать о женщине с внимательным взглядом, когда перед ним было открытое сердце. Это было недопустимо. Почти преступно.

Операция шла по плану. Без осложнений. Когда всё было закончено, и сердце снова работало самостоятельно, Артём почувствовал знакомое, глухое облегчение. Не радость – подтверждение. Он снова сделал всё правильно.

Он снял перчатки, медленно, тщательно, как всегда. Вымыл руки – не слишком долго, но достаточно. В этот раз кожа не горела. Это насторожило.

В раздевалке он остался один. Сел на скамью, опустив локти на колени. Маска лежала рядом. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя усталость – настоящую, глубокую, не связанную с физической нагрузкой.

Он подумал о завтрашней встрече.

Рабочий формат. Без прессы. Так сказал Гордеев. Это должно было его успокоить. Не успокоило.

Он представил переговорную без зрителей, без корпоративных улыбок. Только он, она, документы, схемы, пространство холла, которое они будут делить, как поле боя. И понял, что боится не конфликта.

Он боится тишины между словами.

Телефон снова завибрировал. На этот раз – сообщение от Ксении.

«Я знаю, ты против. Но прошу: просто послушай её. Не как художницу. Как человека».

Артём усмехнулся – без веселья.

Человека. Все сегодня говорили с ним о людях, словно он забыл, кто они такие. Словно не он каждый день видел, как легко человек превращается в цифру, если допустить слабость.

Он не ответил.

Он вышел из клиники поздно. Небо было низким, серым, город казался приглушённым, будто кто-то убрал насыщенность. Он шёл пешком, хотя мог поехать. Ему нужно было движение. Ритм шагов помогал думать.

Он поймал себя на том, что вспоминает детали – не свои аргументы, не слова Гордеева, а то, как Вера держала спину, как не опускала взгляд, когда он повышал голос. Как не защищалась. Это было странно. Люди обычно защищаются.

Он остановился у перехода, глядя на красный свет. Сердце билось ровно. Он чувствовал каждый удар – не как угрозу, а как напоминание.

«Вы просто боитесь это признать».

Он хотел возразить этой фразе. Найти логическую ошибку. Но чем дольше он думал, тем яснее становилось: она не обвиняла. Она констатировала.

Свет сменился на зелёный. Артём пошёл дальше.

Дома он долго не включал свет. Сидел в темноте, прислушиваясь к собственному дыханию. В этом было что-то почти интимное – позволить себе не контролировать пространство, хотя бы несколько минут.

Он подумал о том, что Вера искала в архиве. Старое дело. Фамилия клиники. Савва не знал подробностей, но сам факт задел. Совпадение? Или нет?

Мысли пошли по опасному кругу. Он остановил их так же, как останавливал кровотечение – резким, волевым усилием. Не сейчас. Не сегодня.

Он лёг, не раздеваясь, глядя в потолок. Сон не приходил. Вместо него приходили образы: холл, залитый мягким светом; лица людей, которые ждут; руки – его руки – и взгляд, который словно спрашивает, а не утверждает.

Он перевернулся на бок.

Завтра. Завтра всё снова станет чётким. Он скажет «нет» там, где нужно. Поставит границы. Защитит пространство клиники от лишнего.

Но где-то внутри уже шёл другой процесс – тихий, незаметный, как начало диастолы. Сердце, привыкшее к напряжению, на мгновение позволило себе расслабиться.

И в этом коротком, опасном мгновении Артём понял: самое сложное впереди.

Не проект.

Не инвесторы.

Не пресса.

А встреча с человеком, который не боится смотреть туда, где он сам привык закрывать глаза.

Глава 3. «Эскизы боли»

В мастерской Вера всегда слышала тишину иначе.

Здесь она была не пустотой, а тканью, из которой можно было вырезать форму. Она ложилась на плечи мягко, не как в клинике, где тишина похожа на запрет. Здесь тишина была разрешением. Можно было дышать. Можно было ошибаться. Можно было не держать лицо.

Она закрыла за собой дверь, повернула ключ – жест бессмысленный, но успокаивающий. Ксения называла это «ритуалом безопасности». Вера не спорила. У каждого свои способы удержать мир в ладонях.

В комнате пахло деревом, краской и пылью от старых холстов. Пахло её жизнью. На столе лежали рулоны кальки, провода, маленькие диоды, куски полупрозрачного пластика. Световые фильтры, которые она собирала годами – как кто-то собирает письма.

Она сняла пальто, повесила на спинку стула и несколько секунд стояла неподвижно. В груди всё ещё жил холод клиники, как инородное тело. Белые стены. Стерильный воздух. Руки Ланского. Его голос, обрубленный на концах, как шов, который не хотят показывать.

«Вы просто боитесь это признать».

Вера медленно выдохнула.

– Не думай о нём, – сказала она себе вслух.

Голос прозвучал странно в пустой комнате – слишком человечески. Она подошла к столу, разложила листы бумаги, достала карандаши. Всё было готово, как операционное поле. Только здесь она была и хирургом, и пациентом.

Ей нужно было начать с простого: ритм.

Она рисовала линию – не кардиограмму, нет. Скорее дыхание света: подъём, пауза, мягкое снижение. В клинике было слишком много прямых углов. Ей хотелось сгладить их, не разрушая. Свет должен был быть как ладонь – не давить, а присутствовать.

Она сделала несколько штрихов и остановилась.

Пальцы дрожали.

Не от вдохновения. Вдохновение обычно приходило как тепло – медленно, уверенно, расширяясь внутри. Это было другое. Дрожь была мелкой, неприятной, как холодная вода по нервам.

Вера посмотрела на руку, будто не узнавая её. Она сжала пальцы, разжала. Движение было послушным, но в нём было что-то лишнее – напряжение.

Она моргнула.

На секунду бумага стала не совсем чёткой. Линия, которую она только что провела, поплыла, как будто кто-то провёл по ней влажной кистью. Вера замерла, не двигаясь. Она знала этот провал. Он приходил редко, но всегда внезапно, как выключатель.

Не паниковать. Не показывать. Не давать ему имени.

Она наклонилась ближе, прищурилась – и фокус вернулся. Всё снова стало чётким. Как будто ничего не было.

Вера улыбнулась – коротко, без радости.

– Просто свет, – прошептала она. – Просто усталость.

Ложь звучала привычно. Она говорила её себе уже давно.

Она продолжила рисовать, усиливая нажим на карандаш, чтобы рука «вспомнила» уверенность. Штрихи становились резче. Линия – увереннее. Ей нужен был результат. Не потому, что проект требовал – потому что иначе внутри расползалось чувство пустоты.

Через час на столе лежали первые наброски: зоны света, маршруты движения, мягкие «острова» тишины. Она отмечала места, где люди чаще всего замирают: у стойки регистрации, у лифта, у табло вызова. Там свет должен был быть не ярче, а ближе. Как присутствие.

Она отвела взгляд от бумаги и устало потерла переносицу.

Телефон лежал рядом, экраном вниз. Вера перевернула его. Сообщение от Ксении:

«Завтра рабочая встреча. Ланской будет. Не бойся его. Он просто… сложный».

Вера хмыкнула.

«Сложный» – слово, которое обычно используют, когда боятся сказать правду.

Она не ответила.

Вместо этого поднялась, подошла к окну. На улице был серый день, такой, в котором свет кажется экономным. Машины скользили по мокрому асфальту, люди торопились, пряча лица в воротниках. Город жил своим ритмом, не подозревая, что где-то внутри частной клиники кто-то ждал результата анализов, держась за чужую ладонь.

Вера положила ладонь на стекло. Холод пробрался в кожу, но это было честно.

В памяти всплыл холл кардиоцентра: лица, застёгнутые на молнию страха. Девочка в очереди, которая держала в руках плюшевого зайца так крепко, будто он мог спасти. Мужчина, который смотрел в потолок, словно там можно было найти ответ. Женщина, которая гладила пальцами край стула, как молитву.