Бойцов с травмами немало, кто-то должен им помогать и тут, и там. Я сыном довольна, и я в нем уверена. У нас прекрасный областной медицинский, конечно, на Питер и Москву пока не замахиваемся, но, может быть, в ординатуру…

Смотрю на фото сына, которое стоит на столе в моем кабинете.

Вздыхаю.

Ладно, даже если не поступит на бюджет, у меня есть средства. И зарплата сейчас нормальная.

Вот если уволят… Ну, тоже ничего.

Да, можно пойти к Сурену.

Он, конечно, будет ждать взаимности… С другой стороны, какой мужик долго выдержит под собой бабу – бревно? И рядом с собой?

Черствую, сухую…

Выжженную дотла…

Прав товарищ генерал.

Пора мне под трибунал. Под трибунал жизни.

Не справилась. Не сдюжила. Не смогла.

Провалилась ты, Лидушка, по всем фронтам.

А как красиво начиналось!

Молодая студентка, будущий военврач, форма, улыбка, желание помогать, спасать, лечить.

Красавец лейтенант.

Любовь, казалось, до гроба.

Все девчонки на курсе, а нас, как ни странно, было прилично – президент захотел, чтобы больше девушек военных медиков – все в один голос стонали:

– Сазонова, как же он тебя любит! Дурочка, не упусти.

Дурочка не упустила. Женила на себе молодого старлея. Счастлива была…

Голову поднимаю, моргая…

Нет, глаза сухие. Нет слез. Совсем нет.

Пепелище…

Уволят.

Нет уж! Товарищ генерал!

Хрена лысого ты меня уволишь! Я еще повоюю!

В конце концов, я майор медицинской службы, и медали имею, и боевые, в том числе! А мне вот интересно, он свои откуда взял? За выслугу лет? Или, как собака, за выставки, за экстерьер?

Может, нельзя так говорить о человеке, которого я совсем не знаю. Но мы, врачи, вообще народ циничный. А уж те, кто прошел не просто службу в тылу, те, кто нюхал реальный порох…

Те еще больше ненавидят штабных и тыловых.

Это неискоренимо. Во все времена.

Были те, кто воюет, и те, кто раздает награды, отсиживаясь за стенами крепостей и в глубоком тылу.

Поэтому… ничего нет дурного в том, чтобы думать о генерале дурно!

Вот так.

Нечего вмешиваться в чужие разговоры и подслушивать.

Нечего.

Слышала, что народ роптал, когда узнали о назначении нового командующего. Говорили, что крут нравом.

Это я заметила.

Но он тоже заметил.

Щека у него горячая, шершавая. Кожа жесткая, задубевшая.

Заслужил.

Миронов.

Откуда-то из омута памяти всплывает… Миронов… Осеняет. Стоп.

Неужели тот самый?

Глава 3

Не может быть.

Я его не видела никогда. И даже инициалы не знаю. Не помню.

Только помню, что все звали его Халк.

Ждали, что Халк придет на подмогу. А Халк опоздал…

Халк…

Перед глазами картина, как материл его жестоко наш командир, зло так, сипло, глотая пыль, песок, гарь, дым… Мы как-то неожиданно оказались в самом пекле.

Не хочу вспоминать. Не буду.

Я выжила. Я вернулась к сыну.

Думала, и к мужу тоже, но…

Меня встретила наглая девка в моем любимом пеньюаре.

Я купила его случайно, какому-то порыву поддалась. Захотелось военному доктору шелковый, алый да с перышками.

Почему-то меня тогда больше всего потрясло и оскорбило не то, что в моем доме чужая, что муж привел любовницу в мою спальню, в мою постель… Меня добило то, что на ней мой пеньюар, который я надела-то всего раз. Хотела мужа перед отъездом порадовать, чтобы запомнил.

Не запомнил, значит.

Помню, как рванула ткань. Визги этой сучки помню. Как попыталась она своими ногтями мне лицо разодрать, и как я ей эти ногти выдрала. Да, да, схватила ее, зажала в ванной у раковины, достала кусачки…

Еще помню, как орал Новиков, оттаскивая меня от нее, ненормальной называл, говорил, что заставит начальство меня на освидетельствование отправить.

Мол, я умом двинулась на “этой своей войне”. Он так и сказал – “этой своей войне”.

Как будто я туда поехала потому, что мне это очень сильно нравилось!

Нравилось видеть смерть, ходить под смертью, умирать…

Я потом ненавидела себя за тот порыв. Пеньюар любимый был в клочья разорван. Любовница мужа орала, что полицию вызовет, что я ее покалечила.

А я думала – как хорошо, что Женьки нет дома, что он у моей матери временно.

Новиков тогда заявлял, что сына у меня отберет. Что я останусь ни с чем. Что он меня уничтожит.

Идиот.

Меня сирийские повстанцы, америкосами заряженные, не уничтожили, а тут…

Трусливый мужичонка с подлой душой!

Попытался он на меня поклеп возводить, к командованию ходил, да только там мои же парни были, которых я латала да с того света вытаскивала. Быстро Новикову объяснили, что их “медицину” лучше не трогать.

Потом на суде, когда разводились, тоже устроил цирк. Но и там у меня была защита.

Не удалось ему меня в грязь втоптать.

Больше, чем он своим предательством втоптал, не удалось.

Глаза закрываю, зажмуриваюсь.

Забыла, Лида! Всё забыла! Живешь! Просто живешь и всё! Пусть даже такой вот, пустой, скудной жизнью, пусть не как женщина. Просто…

Забыть, перешагнуть и идти дальше. Вперед.

И надо было бывшему притащиться в санаторий! И надо было этому Миронову явиться!

Ладно, будь что будет.

В дверь стучат и почти сразу бесцеремонно открывают. Ненавижу, когда так делают, но делает это у нас в санатории только один человек.

Наш главный, в заместители которого я мечу, вернее, метила.

– День добрый, здравия желаю, товарищ майор, Лидушка, принимай гостей!

В кабинет залетает, как ядро из пушки, наш Сан Саныч Санин – его родители и родители его родителей были явно шутники. Сан Саныч – метр с кепкой, почти лысый, остатки былой роскоши зачесывает набок, пухлый, круглый, как то самое ядро, невероятно обаятельный и кобель, каких поискать.

Об меня, правда, зубы обломал и зауважал.

За его спиной маячит высокая, знакомая уже фигура.

Миронов.

Смотрит не моргая. Во взгляде столько мизогинии и мужского шовинизма, что даже смешно.

А я и смеюсь.

Вернее, широко улыбаюсь, показывая безупречный оскал и клыки. Чтобы знал.

– Здравия желаю, товарищ генерал-майор медицинской службы.

– Давай, Лида, наливай свой знаменитый чай, конфетки, печенки, – говорит именно так, без мягкого знака, – будем гостя с твоей помощью завлекать.

– С моей? Боюсь, не по адресу, Сан Саныч. Завлекать – это у нас отделение кардиологии, Альбина Алексеевна и Гузель Абдурахмановна, им привычнее дела сердечные решать, а я что? Травма!

– Так у нас…

– Извините, Александр Александрович, я этот вопрос решу как-нибудь сам, – голос у него такой низкий, что отражается где-то в глубинах тела, заряжая вибрацией.

Надо же… Александр Александрович! И не лень выговаривать!

– Послушай, Миронов, все, конечно, знают, что ты у нас Халк, но…

– Халк? – У меня не получается сдержаться, голос свой не узнаю, почти сиплю.

А Миронов сразу подбирается, прищуривается, словно пытается просканировать – почему я такую реакцию выдаю.

– Халк, да, Лида, тот самый знаменитый. Ты должна знать, ты же была там, под Алеппо…

Вижу, как на мгновение расширяются глаза генерала Миронова. И взгляд меняется.

Что, не ожидал, Халк?

Посмотри…

Посмотри в глаза той, которую уничтожили по твоей вине…

Глава 4

Выдерживаю взгляд.

Почему-то успокаиваюсь, решив, что терять мне нечего.

Не получу должность?

Да и гори она.

Кину заявление на стол и пойду к Сурену. Без работы не останусь.

Сан Саныч по инерции улыбается, но, видимо, понимает, что между мной и Мироновым что-то не так.

– Так вы знакомы? Лида? Харитон?

– Нет.

– Да.

Мы отвечаем одновременно, и я неожиданно для себя чувствую жар, приливающий к щекам.

Мне этого еще не хватало! Краснеть!

Задираю подбородок, смотрю с вызовом.

А этот наглый Халк еще и усмехается.

– Так да или нет, коллеги, в смысле друзья? – Сан Саныч улыбается, смотрит на нас, подмигивает…

О, нет, нет! Только не это! Не хватало, чтобы мой начальник подумал…

– Интересно… Лидия Романовна… Харитон Антонович…

– Сан Саныч, вы извините, мне сегодня прям чаевничать некогда, вы скажите, что нужно конкретно…

– Нужно немного помочь товарищу генералу. Он у нас тут не просто как должностное лицо, новое, так сказать, начальство.

– Александр Александрович, давайте не будем напрягать… Лидию Романовну…

– Нет, как раз будем, потому что вы будете под ее крылышком.

– Что?

– Нет…

И снова мы говорим одновременно, я удивляюсь, а Халк протестует.

– Товарищ генерал, как нет? Вы две недели проведете в нашем санатории и будете как раз в этом отделении лежать. Тут и массаж, и ЛФК, и реабилитация – всё для вас.

Ну, спасибо, Санин! Удружил!

У Миронова, видимо, такие же мысли.

– Другого отделения нет?

– Сан Саныч, если пациент против, зачем мы будем навязываться?

– Так, друзья, я не понимаю, между вами кошка черная пробежала? Что случилось? Я думал, наоборот, у вас будут какие-то общие темы, вспомните вашу службу там…

– Александр Александрович, при чем тут служба там? – жестко говорит Миронов, а я не успеваю удержаться.

– Я как раз вспомнила.

И язык прикусываю. Зачем?

Вряд ли этот Халк так уж переживает из-за того, что по его вине погибли люди. Этим воякам всё привычно. Они к пушечному мясу относятся без жалости и рефлексии.

Он смотрит на меня, ноздри раздувает.

Не надо вот только меня пугать, пуганая я!

– Харитон, давай я провожу тебя в палату, потом лечащего врача приглашу.

– Я бы предпочел другое отделение, хотя… останусь лучше тут. Это же ненадолго.

Последняя реплика явно для меня, мол, не забывайся, трибунал по тебе плачет.

А я не забываюсь.

После их ухода наваливается такая тяжесть.

И злость.

Новиков и тут мне умудряется жизнь портить! Столько времени уже прошло.

Себе чай всё-таки завариваю. Делаю глоток, чуть не обжигая нёбо.

Как же мне тогда было плохо!

После командировки. После Ближнего Востока.

Алеппо…

Я вырвалась из ада, я надеялась, что дома всё будет хорошо!

Оказалось, я в еще более страшный ад попала.

Чужая женщина в моей квартире, в моем пеньюаре! Как оказалось, потом еще и говорит гадости обо мне моему же ребенку!

Муж, который не стесняясь приводит другую в мой дом! Смеется надо мной открыто, заявляя, что я никому не нужна.

– Посмотри на себя, да кто тебя такую в принципе захочет? Ты высохла, постарела, подурнела, на тебя только голодный араб и позарится, которому всё равно куда: что в овцу, что в шармуту…

Тогда Новиков получил по морде. И по печени пару раз. Орал, что я, доктор, его калечу.

А я еще не начинала! Плюнула, сына забрала, ушла… Но разводилась с адвокатом.

Новиков за каждую копейку убивался. А я планомерно лишала его всего.

Он посмел задеть моего ребенка!

Про свою гордость и женственность я не думала.

Муж тогда для меня умер.

Как-то вот сразу.

Просто… растворился, как шипучий аспирин в стакане.

Исчез.

И для сына тоже.

Нет, алименты я получала регулярно, и всё тратила на Женьку.

Квартиру поделили. Мебель тоже.

Боль только не поделили.

Боль вся мне досталась.

Усиливающаяся боль, когда я узнала, что деньги, заработанные на операцию сына, мне тоже придется делить с Павлом… Тут уж реально хотелось жечь напалмом!

Что за урод моральный мой муж? Неужели хватит наглости и жадности?

Хватило, увы…

И хватило наглости смеяться мне в лицо, показывая путевки, куда он со своей очередной кралей собрался.

То есть я под пулями ходила, чтобы он свою любовницу в Египет вывез?

Мразь.

Предатель.

И все эти его слова обо мне.