Захар молча посмотрел на огонь в камине, как будто советуясь с ним.

Он не бросился к щитку. Нет.

Он начал с обхода.

Прошёлся по гостиной, посветил фонариком на потолочную люстру, проверил, на месте ли лампочки.

Легко дотянулся до люстры.

Потом заглянул в коридор, в другие комнаты.

Он проверял каждую точку, как сапёр перед разминированием.

Я бы, конечно, так не стала делать.

Я бы щёлкнула рубильник и помолилась бы, чтобы ничего не взорвалось и не сломалось.

Возможно, его перестраховка была не такой уж и параноидальной.

Убедившись, что все лампочки закручены плотно и нигде не торчат оголённые провода (откуда бы они тут взялись?), Захар наконец пошёл к щитку.

Раздался щелчок и мир залил тёплый, электрический свет.

– Ура! Да будет свет! – обрадовалась я, пытаясь вскочить с корточек.

Мои суставы отозвались протестующим хрустом и лёгким кряхтением.

О нет. Неужели старость?

Мне же всего… ну, ладно, не суть.

Слишком рано для старости и хруста в костях!

– Сейчас включу нагревательный кабель, – продолжил свой доклад Захар, не обращая внимания на мои старческие стоны. – Он отогреет трубу насоса. Скважина на глубине не замерзает.

И он снова растворился в недрах котельной, оставив меня наедине с внезапно ожившим прошлым.

Я оглядела гостиную при свете.

Вот отцовское кресло с вытертой на подлокотнике кожей.

Мамин торшер с бахромой.

Диван, чуть продавленный там, где отец любил читать газеты.

Книжные полки до потолка, пахнущие бумагой и временем.

Фотоальбомы в бархатных и кожаных переплётах.

Старый, ещё кинескопный телевизор, похожий на серый булыжник.

Грусть и ностальгия накатили сладкой, горьковатой волной.

Но тут из глубины дома донёсся странный звук: сначала шипение, потом обнадёживающее бульканье.

Вода!

Захар вернулся с тем же каменным выражением лица, но я уже умела читать в нём едва уловимые оттенки.

Сейчас было выражение «задание выполнено».

– Всё отлично работает. Труба быстро отогреется, – констатировал он. – Я пока принесу вещи из машины и заглушу её.

– Ой, я с вами… – автоматически предложила я, делая шаг к выходу.

– Я сам всё принесу, – его тон не оставлял места для дискуссий. – Скажите, что захватить. Документы из бардачка взять?

Бардачок.

Мозг, только что плававший в воспоминаниях, резко и с ужасом вернулся в настоящее.

В бардачке помимо документов и полудохлой пачки жевательной резинки лежал… он.

Новенький, эргономичный, купленный в порыве «нужно же как-то справляться со стрессом и отсутствием мужчины».

И размер у него был… убедительный.

Очень убедительный.

Кровь ударила мне в лицо так, что уши загорелись.

В бардачке лежала коробка с вибратором.

Вот же… чёрт.

– Ой, не-е-ет, я сама-а-а… – протянула я густым, странным голосом, пытаясь изобразить деловую озабоченность. – Там… э-э-э… личные вещи… Очень.

– Юля, не глупите, – отрезал он, глядя на меня так, будто я предлагала пойти за вещами по пояс в снегу. – Я всё принесу. Лучше включайте холодильник, плиту. Вода скоро будет, выпьем горячего чаю.

Я гулко сглотнула, понимая, что проиграла.

Сопротивляться его железной логике было бесполезно.

Я кивнула, как загипнотизированная.

И тут в моей голове возникла картина.

Яркая, как кинокадр.

Захар Морозов, с лицом разгневанного божества, несёт через снег мой розовый, вибрирующий от восторга… нет, не буду даже думать это слово… предмет.

Мне вдруг дико захотелось увидеть выражение его лица в этот момент.

Смешно и ужасно стыдно одновременно.

Он ушёл, а я, как лунатик, поплелась на кухню выполнять его приказы.

Включила холодильник.

Он загудел с обидой, будто его разбудили среди ночи.

Включила плиту, чтобы проверить её.

Щёлк-щёлк.

Древние конфорки работали.

Отключила пока.

Мои руки действовали автоматически, а мысли бешено крутились вокруг бардачка.

«Может, я его всё-таки вытащила и дома оставила? Может, он не заметит? Может, заметит и решит, что это… массажёр для шеи?»

Я стояла на кухне, прислушиваясь к звуку снаружи.

Вот хруст снега под тяжёлыми сапогами.

Тишина.

Он у машины.

И я представила его крупную, сильную руку, открывающую бардачок.

И его ледяные глаза, рассматривающие мой скромный, но технологичный способ борьбы с одиночеством.

Господи, лучше бы я застряла в той пробке навеки.

* * *

Захар вернулся через пару минут, с первыми вещами.

Его сумка, как будто она была его единственным вкладом в наше общее дело.

Моя маленькая сумочка и спортивная сумка из багажника.

Пока всё.

Сердце у меня ёкнуло.

Он только начал.

– Может, я всё-таки с вами схожу? – попыталась я в последний раз, выдавливая из себя хозяйственную озабоченность. – Там же пакеты с продуктами тяжёлые… И ветки эти пихтовые, громоздкие…

– Я сам, – бросил он, не глядя на меня.

Оставил сумки в прихожей и снова растворился за дверью, в темноте и снегу.

Я прикрыла глаза.

В голове чётко возник образ: Захар открывает бардачок, свет фонарика выхватывает из темноты невинную коробку с приторным розовым логотипом.

И его ледяные глаза, широко раскрывающиеся от понимания.

Нет, нет, они не раскроются.

Он просто поднимет одну бровь и пометит меня в своём мозгу как «одинокую озабоченную идиотку».

«Ну и пусть думает, что хочет! – пыталась я себя утешить, расхаживая по кухне. – Я вообще-то его от гибели спасла! Да-да! Он должен быть мне благодарен, а не осуждать за… за средства личной гигиены! В смысле, за средство личного… релакса!»

Я накрутила себя так, что уже почти поверила, что вибратор – это такой же необходимый предмет выживания в дикой природе, как топор или спички.

И вот… Захар снова вернулся.

С характерным шуршанием.

В руках у него были пакеты с продуктами.

Только пакеты.

Сердце упало в желудок.

Чёрт! Он что, делал это нарочно?

Растягивал удовольствие, как палач?

Принёс сначала самое невинное, чтобы продлить мои мучения!

Я ринулась к пакетам, выхватывая их у него из рук.

– Я займусь продуктами! – выпалила я неестественно громко и оттащила их на кухню, будто это был краденый груз.

С лихорадочной скоростью я начала выгружать всё на стол: сыр, колбасу, бутылки с водой, шоколад, печенье, новогодние напитки, пэпэшные продукты для салатов и прочее.

Руки дрожали.

Захар молча развернулся и снова ушёл.

Третья ходка. Решающая.

За ветками, документами и за… коробкой позора.

Я стояла у стола, глядя на разложенные продукты и ничего не видела.

Слышала его шаги по снегу, завывание ветра и треск дров в камине.

Боже, как долго!

Вот он идёт обратно.

Захар вернулся, щёлкнул замком, закрыв нас от холодной зимней ночи.

Он вошёл на кухню, и помещение сразу наполнилось свежим, смолистым ароматом.

В его руках был мой скромный новогодний букет, несколько пушистых пихтовых веток.

И он подошёл ко мне.

Пристально посмотрел прямо в глаза, и я почувствовала, как краснею до корней волос.

Он протянул мне документы из бардачка.

И поверх… аккуратную, не вскрытую, коробку с тем самым розовым логотипом.

Он держал её так спокойно, будто передавал мне пачку салфеток.

– Столь нежную технику лучше не держать на морозе, – произнёс он своим обычным, низким, безэмоциональным голосом. – Испортится.

Нежная техника.

Серьёзно?

Слова, произнесённые с такой невозмутимостью, будто он комментировал прогноз погоды.

И это было в тысячу раз хуже любого смеха, укора или кривого взгляда.

Моя кровь, казалось, застыла, а потом снова хлынула в лицо, создавая ощущение, что я сейчас лопну, как переспелый помидор.

В голове завыла сирена: «Скажи что-то остроумное! Объяснись!»

– Э-э-э… Ну-у-у… понимаете, – начала я, запинаясь, – я девушка одинокая и вот… я подумала однажды… что… нужно… быть… самодостаточной… и вообще, для здоровья полезно…

Боже.

Это прозвучало так жалко и глупо, что я снова чуть не скорчилась от стыда.

Я блеяла, как овца.

Захар вздохнул.

Это был не раздражённый, а глубокий, усталый вздох человека, который устал от нелепостей мира.

– Юля, вы взрослая женщина, – сказал он так чётко, что слова будто отпечатались в воздухе. – Вам не нужно передо мной или перед кем-то ещё оправдываться и отчитываться. Совсем.

И повернулся к выходу.

– Пойду, проверю, отогрелась ли вода в трубе. А вы чай сделайте, ладно? Я видел бутылки воды в пакетах.

– Э-э-э… Ладно… – прошептала я, чувствуя себя совершенно разбитой.

Как только он скрылся в котельной, я вздохнула с облегчением, смешанным с дикой досадой.

«Нежная техника»!

Я схватила коробку и, не глядя, швырнула её в верхний шкаф, где лежали древние банки с горошком и пакетики приправ, купленные ещё при Царе Горохе.

Пусть там и лежит, рядом с лавровым листом образца одна тысяча чёрт знает, какого года.

Там вибратору самое место.

Я прислонилась лбом к прохладной дверце холодильника.

Ну вот. Он теперь знает.

И, кажется, ему совершенно всё равно.

Это было одновременно унизительно и… странно бесило.

Может, он и прав.

Может, и не надо оправдываться.

Хотя нет.

Всё равно унизительно.

«Нежная техника».

Ох, Захар Морозов, лучше бы ты назвал меня идиоткой.

Это было бы честнее.

Я бы могла повозмущаться, позлиться и чувствовала бы себя так, что защитила себя, а так…

– Юля, ты – дура, – сказала я вслух.

Глава 6

* * *

– ЗАХАР —

Прихожая всё ещё пахла холодом, пылью и её духами, что-то сладкое и неуместное здесь.

Нужно было выгрузить машину и заглушить её.

И поскорее.

С каждым шагом тело, разогретое движением, напоминало, как долго оно было на грани.

Теперь, в относительном тепле, усталость наваливалась тяжёлым, свинцовым плащом.

Я вышел обратно в ночь.

Мороз уже не кусал так яростно, он просто напоминал о себе глухой, пронизывающей дрожью в костях, которую я подавлял силой воли.

Как и всё остальное.

Юля пыталась вызваться помочь, но её попытка была такой же слабой и нелепой, как и всё её поведение.

Я отмахнулся.

Меньше слов. Меньше суеты.

Осталось забрать документы из бардачка и эти её праздничные ветки.

Я открыл дверцу, наклонился.

Бардачок щёлкнул, открылся.

В свете фонарика, первое, что я увидел, были не документы.

Это была коробка с нарочито гладким дизайном и розовой надписью, которая не оставляла сомнений в содержимом.

На секунду время сплющилось.

Всё внутри резко и гулко затихло.

Я замер.

Первой волной было чистое, физическое смущение.

Жар ударил в основание шеи и пополз вверх к ушам.

Мне даже показалось, что температура поднялась на десять градусов, и я ощутил себя нарушителем, бесцеремонно вломившимся в запертую зону её интимности.

Это была вещь конкретная, качественная, говорящая о внимательном и серьёзном отношении к собственному телу.

И этот факт обезоруживал сильнее любой пошлости.

За смущением, через долю секунды, пришло острое, режущее удивление.

Мой мозг, привыкший к сухим фактам, алгоритмам и выживанию, увидел не «развратницу», а целостную взрослую женщину, которая знает, чего хочет, и не ждёт милостей от случая или мужчины.

И во мне вспыхнуло не презрение, а странное, почтительное уважение, смешанное с лёгким уколом неловкости за свой возможный провал.

Почему-то мне пришла мысль, что я и она…